Календарь статей
Декабрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

Рейтинг@Mail.ru

В одной руке диплом инженера—механика судовых силовых установок,  в другой — заявление об уходе: “Прошу направить на работу по специальности.”

Да, не из той обоймы оказался  комсомолец.  Не полюбил власть взасос,  не научился любовно строчить справки и отчеты,  не принял их неписаные правила:  не высовываться,  не критиковать,  поддакивать.  Чужак,  одним словом.   Принимавший меня на работу Бельтюков молча подписал заявление.  На его круглом лице ничего не отразилось.  Сдал я свою волшебную красную книжечку— удостоверение инструктора Горкома комсомола,  вспомнив напоследок,  как помогало это удостоверение в разных ситуациях.

Дело было в Москве,  на Зубовской,  где сестра приютила меня на несколько дней командировки. Из этого ветхого деревянного строения забрала меня милиция за избиение ее ревнивого мужа.  Не бил я его,  конечно.  Просто когда  увидел замахнувшуюся на сестру руку,  поднял его за воротник и выбросил в закрытую дверь.  Дверь выпала вместе с ним на улицу.  Он заорал,  стал рвать на себе одежду и звать милицию.  Несмотря на объяснения Риты у меня забрали паспорт,  уволокли в отделение,  сунули за решетку,  как бродягу без прописки.  Очнувшись,  я протянул сквозь решетку свое удостоверение.  Дежурный уставился на него широко открытыми глазами:

— Так что ж вы сразу не сказали,  Игорь Евгеньевич?

И все сразу,  как по волшебству,  изменилось.  В камеру затолкали его,  а меня с извинениями доставили обратно к сестре.  Непреодолимая сила власти.  Даже самой маленькой.

Отныне буду искать судьбу в грохочущем дизелями,  пропахшем горячим маслом машинном отделении пассажирского теплохода «Литва».  С борта  белокрылого  лайнера буду рассматривать с изумлением и непонятной тоской недосягаемую и всегда почему—то солнечную и теплую заграницу.  У пассажирского судна режим такой: ночью переход,  днем стоянка в очередном порту.  И замелькали города и страны. Стамбул с запахами жареной рыбы на причалах,  Латакия с солнечными пляжами, Хайфа с ее висячими садами,  шумная Александрия с египетской экзотикой,  золотой Бейрут с уличными базарами,  Фамагуста с легендарным замком Отелло,   древние Афины,  Дубровник открывающийся крепостной стеной и прозрачными бухтами— все это не для нас,  советских граждан.

Группами по пять человек бегом по магазинам и обратно на судно – вот и вся увольнительная. Адреса известны заранее,  как и места на борту,  где прятать от таможни вещи на продажу.  Если свой не заложит,  за короткий двухнедельный рейс можно годовую зарплату перекрыть.  Моряки загранплавания были обеспеченными людьми в Одессе.

На борту нашего лайнера тоже кусочек заграницы.  Роскошные салоны, круглосуточные бары, бассейны,  сауна,  музыка и танцы,  и длинноногие соблазнительницы  в купальниках,  в шезлонгах. Пожилых пассажиров глаз как—то не замечает.  Суда германской постройки,  все новенькое, чистота,  блестят поручни,  краны,  ручки,  вешалки,  пока не свинтит их,  не унесет вместе с туалетной бумагой советский турист.   Сезон закончится – и ободранное судно в ремонт,  восстанавливать туалеты и каюты…  По весне — все сначала.

В Средиземном море жарко,  в малюсеньких каютах матросов и мотористов душно,  спим на двухъярусных койках,  завернувшись от жары в смоченные под краном простыни.  Машинное отделение — мое хозяйство.  Насосы,  приборы,  трубопроводы,  текущий ремонт и обслуживание. Как мой отец смог проплавать сорок лет вдали от дома,  не представляю.

Вахта на флоте по четыре через восемь.  Моя,  значит,  с 4-х ночи х до 8-ми утра.  Потом с 4-х дня до 8-ми вечера. Долго привыкал вскакивать без десяти четыре  глубокий сон обрывать,  а потом спать с 8 утра весь день.  Все равно пассажиры днем на экскурсиях,  судно пустое,  делать нечего.  В 4 дня снова на вахту.  Зато весь вечер твой.  Бары,  музыка,  концерт в салоне,  танцы,  романтические знакомства.  Окончен рейс,  завершены романтические знакомства,  на борт приходят новые искатели приключений и любители летних круизов.  И так рейс за рейсом,  месяцы и годы… В конце концов ушел я от этой красивой жизни,  чтобы не спиться.  Попросился на танкер,  нефть перевозить.

 В Хиросиме,  на верфи Мицубиси,  принимали только что выстроенный для СССР танкер серии «Л» — «Луганск».  По тем временам – гигант:  64 тысячи тонн дедвейт — водоизмещение,  два главных двигателя — два огромных винта дают до 32-х узлов,  по палубе можно на мотоцикле гонять.  Лифт на восемь палуб. Сплошная автоматика и лабораторная чистота в машинном отделении.  Каюта для каждого члена экипажа с иллюминатором,  душем и кондиционером.    На верхней палубе бассейн,  волейбольная площадка,  стол для настольного тенниса,  гири,  штанга.  Ходим,  любуемся:  это ж не работа — курорт!  .

А вот Япония мне не открылась.  Не пустила внутрь себя.  Видимо,  не готов был к встрече.  Справочников не читал,  в музее не ходил,  экскурсий нам не организовывали.  За два месяца так ничего и не понял в этой стране.  Японская скороговорка вокруг только раздражала.  Почти нет европейских лиц.  Это вдруг начинает угнетать.  Тебя видят,  ощупывают взглядами,  как модель на подиуме.  И проходят мимо.  И не поймешь,  что о тебе думают.  Не интересны мы им.  В кафешках и забегаловках,  однако,  американский рок.  Кажется,  уже никто и не вспоминает здесь об атомной бомбардировке.  Быстро заживают рубцы и раны в стране Восходящего солнца.   Несется страна дружно из метро и поездов на работу,  делает по команде в обеденный перерыв зарядку,  можно увидеть поднятые руки в сотнях окон.  По команде же склоняется над столами — работа,  работа,  работа,  святое дело.   По сигналу врассыпную разбегаются с рабочих мест обратно в метро и поезда.  Командный народ.  Четкий ритм этого организма поражает.

На судне веселей.  Лучи осеннего японского солнца ласкают чистую кожу.  Плещемся в бассейне.   Я пробовал такой аттракцион:  ласточкой с вентиляционной трубы.  Высота получалась метра три,  глубина бассейна — два.  Входишь в воду почти плашмя,  руками успеваешь оттолкнуться от дна.  Никто повторить не решался.  И хорошо.  А то отвечал бы потом за сломанные шеи.  Играем в настольный теннис на верхней палубе.   Второй помощник капитана,  однокашник по мореходке Валера Борисов хвастался:

— Смотри, чем комсостав подтирается,  — и показывал рулоны мягчайшей,  нежной туалетной трехслойной бумаги.  Играем на спор.  Рулоны переходят ко мне.

— Заходи, дам подтереться.

В общем,  жили дружно и весело.

Наконец,  прошли ходовые испытания двигателя,  доукомплектовали команду до 57 человек,  прилетевшими самолетом из Москвы,  подписал капитан документ о приемке,   и “Луганск” взял  курс  на Сингапур.  Прощай,  Япония,  мы везем сбереженную зарплату до Сингапура,  там,  говорят,  основной базар.  Сингапур — город без тени и жара за сорок. Скоро увидим.  Но принял радист экстренное сообщение:  в Америке убит президент Кеннеди.  Убийца – коммунист,  работавший в СССР,  арестован.  Наш танкер задержан на рейде,  командование вызвано к местным властям.  Готовимся к сингапурской тюрьме.

Пока стоим на рейде,  нас атакует знаменитый Малай-базар.  Как пьявки,  присосались к бортам десятки загруженных ширпотребом джонок.  Молча цепляются крючьями за высоченный  борт обезьяны,  карабкаются по шкотам на палубу темнокожие,  проворные и быстро—быстро теми же крючьями втаскивают тюки с товарами.  Так же молча натянут трос от борта к переборке,  разбросаны по палубе плавки,  майки,  рубашки,  джинсы, пестрые женские кофточки,  обувь.   Наглый малаец сует мне колоду карт:

— Иди,  — говорит,  — в туалет,  там посмотришь!

 Я сперва не понял,  а по трапу уже поднимались они живьем,  юность планеты.  Идут,  играя  бедрами и улыбаясь нашим жадным взглядам.  Ой,  что делать?

— У вас в каюте есть туалет?  Мне очень нужно,  сэр!   – напирает на меня длинноногое, открытое любви существо.  Светлые оливковые ее глаза смотрят прямо в душу.

Но страх и ужас парализует.  К себе?  В каюту?  Зачем?   Я ж ни разу еще… за границей… с незнакомой…  Сигнал громкой связи спасает ситуацию:

— Внимание экипажа!  Всем свободным от вахты выдворить блядей с судна!

И вот они уже дисциплинировано спускаются по трапу,  всем своим видом показывая,  чего мы лишились.

— Russian оnanist!  — я уже слышал эти обидные выкрики от европейских проституток в узком Кильском канале в Балтийское море.  Другим можно. Нам нельзя.

Вернулось командование,   шипшандер пополнил запасы провизии,  вахтенные подняли якоря,  и “Луганск” взял курс на Южную Америку.  Вахту стоять теперь не то,  что раньше.  Все новенькое,  современное,  воздух освеженный кондиционером,  питает благодарные легкие.  Душ после вахты,  и тело сухое,  чистое,  как с пляжа.  Атлантика,  погода штилевая,  стакан рислинга (положено на экваторе! ) и загорай,  думай о смысле жизни…

Бразилия,  мечта Остапа Бендера,  началась с того,  что ночью на рейде у порта Сантос нас ограбили.  Пока перекачивали нефть  борт в борт в  маленький местный танкерок, поднимая осадку,  шустрые бразильцы забрались на наши спасательные мотоботы и с одного борта обобрали их под чистую.  Ладно,  чего мелочиться?  Все—таки Бразилия. Вдохни этот маслянистый воздух,  пропахший кофейными зернами,  загадай желание. Пришли в порт узким проливом сквозь какие-то болота,  пришвартовались среди таких же танкеров,  сухогрузов.  Первая партия уже сошла на берег.

А мы пока на  вахте.  Открыли окна гигантских цилиндров и в их еще не остывшей утробе железным шкребком сдираем жирный чёрный нагар на их стенках.  В телогрейке,  с нахлобученной ушанкой,  с фонарём на поясе и с верёвкой на щиколотке,  ныряешь в пекло.  Веревка,  это чтобы вытащили,  если сознание потеряешь.  Выдержать можно минуты три, не больше.  Окунёшь голову  в ведро с водой и обратно.

Пришла,  наконец,  и наша очередь.  Отмылись под душем.  Мыло копоть не берет,  только едкий антинакипин,   от которого вылезают волосы.  Но зато отмывает,  оставляя черные ободки вокруг глаз.  В моей пятерке – Вася,  кок судовой,  бывалый моряк.  Повел нас сразу спирт покупать.  А где?  В аптеке,  чудак,  где ещё?  Там он дешевле семечек.  Нашёл хозяин запылённую бутылку где—то на верхотуре,  специально лестницу приносил,  ползал под потолком.  А Вася ещё стакан просит.

— Зачем вам?  – не понял хозяин. — Мы им лошадей протираем.

Когда понял,  побежал куда—то,  привел всю семью смотреть,  что «эти люди» со спиртом делают.   Вася  стакан взял,  бутылку свинтил,  и залпом,  практически слил 200 грамм в горло.  Обтерся рукавом и сказал хозяину:

— Давай ящик,  12 бутылок!

— И мне,  и мне!  – загалдела наша пятерка.

Они долго не могли понять,  кто мы такие,  что за русские?   Такая глушь,  эта Бразилия!  Только имя Терешковой пробудило что-то в их сознании:

— А—а—а,  коммунисты! . .

Обалдевший хозяин помчался на машине за товаром,  а когда вернулся,  за ним шла толпа. Пришли посмотреть.  Как дикари,  честное слово.  Загрузили ящики в его машину и в порт. За нами процессия,  поют,  танцуют.  Карнавал какой—то устроили из серьёзного дела.  У проходной довольный аптекарь вручил нам каждому по мешочку бразильского кофе.  Но тут случился конфуз.  Оказывается,  вывозить из Бразилии кофе нельзя.  Вася опять всех выручил.  Достал из загажника мерзавчик «Столичной» и вручил с краткой,  но выразительной речью таможенникам.  Те поняли,  ворота открылись.  Но на борту помполит сразу запер спирт в баталерку:

— Дома отдам!

Что ж,  целей будут.  Этим спиртом комсорг будет спаивать Ленинградский комсомол, полюбивший ходить в гости к вернувшейся на родину из дальнего рейса команде… Тогда и возникнет Вадим Чурбанов,  которому суждено будет развернуть мою жизнь на 180 градусов.    Но это еще впереди.

Посреди Атлантического океана под гул дизелей слушал по радио речь Хрущева с призывом к всеобщему и полному разоружению.  И снова червячок где—то внутри:  вот где она,  жизнь—то настоящая!   Далё—ё—ко.  А мы тут,  затерянные в южных широтах,  ишачим, сырую нефть возим.  Лежал после вечерней вахты на теплой соленой палубе, подрагивающей от работавших в утробе машин.  Запрокинув голову,  смотрел на Южный Крест на синем бархате неба и искал среди мерцающих звезд свою.  Где она,  романтика?  Тоска одна.  По земле,  по друзьям,  по человечеству.  На вахте стою,  и злость разбирает.  На кой черт родился?

Под Кубой,  у американской военной базы Гуантанамо настиг ураган «Флора».  Стеной стал океан.  Ушел танкер в гигантскую волну,  как подводная лодка.   Надрывались дизеля,  оттягивая киль от рифов.  Уже затоплен кормовой отсек.  Набиваю пробитый сальник гребного вала,  болтаясь в лёгком водолазном костюме в этом отсеке.  Бьет струя в маску,  вырывает из рук фитиль,  инструменты.  Законопатил.  Выплыл.  И снова в  машинное отделение  мотаться вслед за качкой от одной бортовой переборки к другой,  следить за приборами.   А над палубой военный американский вертолет. Веревочный трап болтается:

— Давай,  русские, цепляйся, пока не поздно!

Но ураган ушел,  как и пришел – внезапно,  покрыв Сантъяго де Куба толстым слоем желтого ила,  из которого торчали верхушки деревьев и трубы.  «Луганск» загрузился сахаром и почапал домой.  Тоска,  уж совсем смертная,  навалилась у родных берегов.  Ни есть,  ни спать.  Лежал в судовом лазарете и смотрел в белый потолок.  И ради этого стоит жить? …

Одесса хоронила своих сынов.  Гробы стояли в фойе Дворца моряков на Приморском бульваре.  Люди запрудили Дерибасовскую,  Пушкинскую,  медленно двигаясь к гробам. Безмолвно расступалась толпа и пропускала сквозь себя моряков,  опустив глаза вниз, отдавая вековую дань скорби по не вернувшимся.  И уважения тем,  кто снова уходил в море.   Утонула в Бискайском заливе «Умань» с грузом железной руды.  Перевернул шторм шестнадцать тысяч тонн железа,  и ушли на дно наши товарищи с капитаном Бабицким на мостике.  Спасшиеся молчали.  С них взяли подписку не рассказывать,  как грузили в Туапсе мерзлую руду,  и как растаяла она в Средиземном море и сползла ее шапка на правый борт, и как в левый борт била волна и кренила и кренила судно,  и как закачали баласт почему—то в верхние,  а не нижние баластные танки,  и как почему—то не стали кормой к волне  и не взяли курс на ближайший порт Кадис,  всего—то в тридцати милях.

Много лет спустя в далеком Лос—Анджелесе узнаю трагические подробности той ночи от 87-летнего Рудольфа Ванта,  стармеха «Умани»,  отправленного в отпуск как раз перед этим злосчастным рейсом.  Старый моряк,  он не только помнил моего отца,  механика—наставника Черноморского пароходства.  Он рассказал мне надтреснутым старческим голосом,  как протестовал против неряшливой погрузки мерзлой руды второй механик, отказавшийся идти в рейс и тихо уволенный из пароходства после кораблекрушения.  Как сцепились на мостике два авторитета,  капитан и капитан—наставник,  отвечавший за доставку груза,  как из—за гордости не давали они  SOS,  как забыли закупорить гусаки вытяжной вентиляции баластных танков,  и именно через них захлебнулась «Умань», способная сохранять плавучесть даже на боку… Пароходство списало все на шторм, уголовного дела даже не открыли.  А оно надо,  отчетность портить?

А я на  верхней полке в купе международного вагона отправляюсь на верфи Варнемюнде,  в ГДР на приемку белого парохода «Башкирии».   Капитан Вадим Никитин,  он всего на два курса меня старше.  Ему   суждено будет стать легендой черноморского флота,   капитаном другого теплохода «Одесса»,  который он сделает знаменитым. Красавец в белом кителе,  всегда на мостике,  а мы,  машинная команда,  почти полгода будем ползать  под пайолами – рифлеными  листами палубы машинного отделения,  проверяя на герметичность километры трубопроводов.

Картошка и сосиски у хозяйки по утрам,  пиво в соседнем баре под немецкие песни по вечерам – вот и вся заграница.  Здесь встают в пять,  ложатся в девять,  после пяти закрывают магазины,  после семи – все ставни,  городок вымирает до утра.  На работе немец – без четверти шесть уже в рабочем комбинезоне.  Ровно в три – он в душе.  Чистая рубашка,  костюм,  велосипед   и – домой.

Спросил как—то Ганса,  пожилого рабочего:

— Как же вы,  такие культурные,  демократические,  допустили Гитлера?

Он будто споткнулся в разговоре.  Помолчал.  Потом сказал,  подбирая слова:

— Мы за это поплатились.  У нас никогда больше не будет фашизма.  А вот у вас,  не знаю.

Новенькая «Башкирия» третий месяц стояла на приколе в Вентспилсе,  в Калиниграде,  в Питере.   Жизнь совсем застыла,  только спирт из Бразилии оживлял ее.  Среди тех застолий с питерским комсомолом и появился как-то Вадим Чурбанов — белая ворона среди партийно-комсомольских кадров.  Ироничный, образованный завсектором ЦК ВЛКСМ организовал как-то агитбригаду по Волге и всунул в нее меня — вместе с писателем Леонидом Жуховицким,  корреспондентом «Комсомольской правды» Игорем Клямкиным,  с питерскими  социологами. В те светлые две недели сдружились мы сильно на почве не дожитых шестидесятых. Бередили  душу бардовские песни, незабываемые ночные разговоры о вечных ценностях, встречи с замечательными людьми советской провинции.  Вадим обычно начинал эти темы, как будто дразнил легкими победами над рутиной и сомнениями.  И знакомо щемило сердце, снова верилось в перемены.

  И продолжая дразнить, выманивать куда-то после этой командировки по Волге до славного города Калача, Вадим прислал мне уже из Москвы на борт пакет с «Комсомолкой». Раскрыл, а там на весь разворот:

 «Комсомольск 60-х годов начинается».

В Казахстане строится город будущего Каратау,  жемчужина сельского хозяйства. Звала партия молодежь, обещала новую жизнь, воплощение мечты об идеальном социализме. Я же знал, я был готов, я ждал, когда меня позовут! Мечтал же о такой очищенной от шелухи косности, пошлости и корысти жизни, верил: можно сделать все иначе,  благородно,  по правде и по мечте.   Вадим,  искуситель,  дразнил из Москвы:

— Ну,  моряк,  ты как?  Поедешь коммунизм строить?  Или шмотки из-за границы возить интересней?

На борту «Башкирии» появились рабочие,  стали ломать новенькие надстройки,  что—то переделывать за капитанским мостиком.  Расширяли радиорубку,  ставили огромные  антенны.  Шептали,  будто судно готовят к правительственному рейсу,  самого Хрущева повезем в Скандинавские страны.  Команде выдали новое обмундирование,  премиальные.  Народ приосанился,  заважничал.  Еще бы!  А я собирал вещички в старый спортивный фибровый чемоданчик… Прощай,  море.  Извини,  батя,  моряк из меня не вышел.

Спускаюсь по трапу на глазах свободных от вахты товарищей.  Задираю голову:  на мостике Вадим Никитин,  капитан.  Он выразительно крутит пальцем у лба…

– Не разбрасывайся,  хлопчик.  Потеряешься,  – говорила еще в 9-м классе любимая учительница литературы высокая,  рыжеволосая,  властная Ольга Андреевна Савицкая.  Она открыла нам настоящую литературу,  раздвинула горизонты.  Она серьёзно относилась к нам,  позволяя вольности в школьных сочинениях.  Собирала дома литературный кружок,  поила чаем с печеньем и учила думать.  Опасное занятие.  Мы с ней оба обожали Маяковского.  А я еще и верил:   «здесь будет город—сад».  Она,  на глазах которой фашисты раскроили головку ее ребенку – уже нет.  Но не мешала верить мне.

А что значит,  потеряешься?  Все в копилку.  Кто знает,  когда пригодится.   Сказал же Чурбанов: проверь,  на что способен.   В тот день,  сходя по трапу «Башкирии» на берег,  я проверял.  Я хотел строить  новую жизнь.  Эй,  голубые города!  Я здесь,  Родина!  Я здесь.

От рейсов тех дальних на огромном танкере,  от бескрайней сини океанов на всю жизнь в памяти эта томительная тоска бесконечных океанских дорог и просторов,  вдали от  городской суеты и пыли,  от человечества,  от бытовых забот — только приятное ощущение свежести мытого-перемытого после вахт и всегда загорелого тела, открытого океанским ветрам.  И подрагивающая от работающих дизелей теплая палуба под ногами.  Надо иметь особый характер,  чтобы принять морскую долю вечного бродяги. Мне же хотелось другой судьбы — как раз среди людей, делающих будущее. Значит, прощай море. Но еще долго буду вскакивать с кровати к четырем часам ночи и искать в темноте ногами расшнурованные грубые ботинки, бегом на вахту.

Летел в Алма—Ату,  мял в кармане командировочное удостоверение ЦК ВЛКСМ и переживал вину перед ними,  морскими бродягами и трудягами,  перед Санькой Палыгой,  лучшим нападающим училища,  которому в первый же день работы отрежет ноги и руку прямо в родном порту заблудившийся в темноте маневровый паровоз.  Санька героически перенесет десятки тяжелейших операций в Москве и вернется в Одессу работать инженером—конструктором на берегу. Откажется калекой даже увидеть свою любовь,  ночи проводившую под окнами его палаты.  Будет  воспитывать дочь от встреченной в больнице  подруги,   танцевать на протезах на товарищеских вечерниках.  Дочь потом выйдет замуж и уедет с мужем в Америку,  когда откроются границы и уже не будет в живых ее героического и доброго батьки.

В шторм под Ждановом перевернется баржа с агломератом температурой в 900 градусов,  и сварится в том кипящем соленом котле Виталий Лабунский на глазах плачущего от беспомощности сокурсника,  тянувшего эту проклятую старую баржу на буксире.  Рванет паровой котел на стоянке в Риге,  и погибнет наш Рыжий – вахтенный механик Мухин,  один в ту ночь дежуривший на новом,  плохо отлаженном судне.  От качки в Атлантике сползет  с решеток крышка вспомогательного дизеля,  снятая талями на время ремонта,  и прихлопнет свесившегося в цилиндр ремонтного механика.  Голова его выкатится из нижнего люка цилиндра к ногам вахтенного моториста.  Еще одна жертва моря вернется домой после восьмимесячного отсутствия,  узнает от добрых людей про измену любимой жены и повесится в ванной на ремне от брюк.  Попелюх, потеряв аппетит и сон от тоски в многомесячных переходах в океане,  сиганет душной тропической ночью  с борта  на корм акулам.  Команда хватится его только утром.  Да где искать в бесконечных просторах?

Петр Иванкин,  два метра ростом и центнер веса,  добродушный Петя,  об которого,  споткнувшись, перевернулся однажды «Запорожец» на глазах у всех роты,  станет у себя на Дону народным лекарем.  Будет лечить детишек от заикания своим долгим и добрым взглядом,  и слава о его лечебном гипнозе соберет к нему толпы страждущих,  как к костоправу Касьяну под Полтавой…

Да не сможет и он помочь Бобу Ляшенко с женой Аллой,  у которых родится немой и слепой сыночек с заросшим родничком.  Одиннадцать лет своей жизни отдадут вечному младенцу Боря и Алла,  белошвейка на фабрике имени Жанны Лябурб.  Потом,  когда не станет любимого дитяти,  пойдут с тяпками и лопатами по хуторам и церквам,  зарабатывая на хлеб и собирая по крупицам в степях и лиманах одесщины кривые корешки,  лечебные травы,  диковинные забытые цветы с достающими до самого сердца запахами.  А на Сахалине будет трудиться водолазом их радость, старший сын Валька,  расти внуки.

— Смотри,  все брошено:  и дома и профилакторий,  и виноградники.  Бери — не хочу,  — махнув в сторону высыхающего Березанского лимана,  скажет мне Алла,  когда я уже в перестроечные времена приеду с семьей в эти степи к старому товарищу.  Строгим голосом с непередаваемыми одесскими шуточками будет она давать уроки жизни моей юной жене и моим малышам,  впервые попавшим из далекой,  уже иностранной Москвы в настоящую деревню.  Мы будем говорить с ней за жизнь.

— Стране надо выдохнуть наше поколение.  И не вспухай до того,  не нервничай.  Все так и будет,  и лиманы не чищенные заиливаться,  и абрикоса не убранная на землю сыпаться,  и пьянь остатки  по дворам подворовывать.  А полынь—то какая, ты понюхай,  подыши!

Олег Рындин – качок и сачок,  живший в училище по принципу «не высовывайся! »,  отсидится в своем забытом богом Бердянске.  Придет время – откроет семейный бизнес,  диспетчерскую компанию на троих – себя,  жену и сына,  и будет на трех языках по электронной почте  управлять из уютного офиса своим небольшим флотом,  снующим по всему миру с такой нагрузкой,  какой и не снилась диспетчерам Черноморского пароходства.  И будет наслаждаться жизнью на Средней Косе,  на собственной яхте.

Витя Корненко,  уйдя на пенсию,  станет православным писателем Виктором Корном. Усмотрев в расстреле царской семьи в Екатеринбурге ритуальное убийство,  всемирный заговор евреев, займется Виктор собственным расследованием.  Заклинило его на этом открытии,  три книги уже издал.  Написал и большую поэму о Наполеоне на острове Елена.  Мы с ним рассоримся,  когда в России начнется антиукраинская и антиамериканская истерия,  случится захват Крыма и чудовищная та война…

Володя Шевяков,  доктор наук и профессор,  проработав на кафедре родного  ОВИМУ без малого сорок лет,  наоборот,  не выдержит выкрутасы новой жизни, оставит все,  забросит свой баян,  на котором,  бывало,  играл под Новый Год на паперти у Оперного театра,  и уедет под Волгоград в деревню Фролово школьным учителем.   Выброшенные до срока с работы,  устроятся в самостийной уже Украине  мореходы высшей квалификации кочегарами в котельные одесских санаториев.  А утонченный Виктор Бородин,  гордый солист училищной самодеятельности с лучшим в те годы тенором на Украине,  не примет эту жизнь и умрет от разрыва сердца прямо в одном из кабинетов новых начальников,  распродающих пароходство по суденышку.  Якобы за долги,  якобы  за несоответствие регистру,  якобы  по остаточной стоимости…

Простите меня,  мореходы.  И пусть услышит меня Саня Палыга,  бросивший мне когда—то в кубрике:

— Что ты все других цитируешь?  Ты свое придумай,  тогда и выступай!

Я придумаю,  Санёк.  Дай срок.  Я обязательно придумаю!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *