Календарь статей
Январь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  

Рейтинг@Mail.ru

Под дудочку неотразимого политического соблазнителя Вадима Чурбанова, приславшего мне тот самый номер “Комсомольской правды”, я зачеркнул свою жизнь и начал все заново. В трудовой книжке вскоре появится запись: “Отозван в распоряжение ЦК ВЛКСМ”. Москва! Живу в гостинице “Юность”, готовлю с Чурбановым культурный компонент ударной комсомольской стройки в Каратау, Южный Казахстан. А оно им надо? Подобный вопрос у меня не возникал. И не мог возникнуть. Какие голубые города будущего без библиотек, кинотеатров, музыкальных школ, спортзалов, плавательных бассейнов, молодежных клубов, театров и театральных студий, без художественной самодеятельности? Там твое место, парень. Если не трус. Кто трус? Я? Да я… Да голубые ж города… Да я ж мечтал!…

А Вадим качал головой и подначивал:

— Давай, давай, проверь себя, моряк дальнего плавания.

Несколько месяцев спустя с удостоверением уполномоченного ЦК комсомольской стройки я лечу в рабочий поселок Чулактау, недавно переименованный в город Каратау.  Здесь с 1946 года согласно Генплану строился и недостроился комбинат химических удобрений. Только в 60-х Хрущев назвал фосфоритоносный бассейн в Джамбульской области “жемчужиной сельского хозяйства” и затеял новое строительство и шахт и горнообогатительного комбината. Стройка торжественно была объявлена всесоюзной и комсомольской. И население поселка сразу выросло до шести тысяч.

Каратау с воздуха открывается мне сначала красной от мака степью, потом небольшим озером и, наконец, несколькими выжженными солнцем улицами, застроенными казенными пятиэтажками. Ни единого деревца. В центре городской площади — каменная коробка. Это клуб “Горняк”, зал на 400 мест для кино и танцев. Похоже, здесь главное городское развлечение — фильм по субботам. И танцы по воскресеньям, для чего убираются стулья.  И водка в субботу, воскресенье и все остальные дни. Ну, что ж, вот я и здесь. Одержимый идеей строить сияющее будущее в одном отдельно взятом месте среди глухой казахской степи.  Каратау, mon amoir! Так я думал, глядя на красные маки до горизонта. А что конкретно делать, еще не знал.

Пока звал за собой из Одессы поэтов,  художников,  друзей, гордо называя нас всех культуртрегерами. Несущими общечеловеческую культуру, без которой зачем нам эти фосфориты?  Леня Мак откликнулся,  но просвистел мимо,  на конезавод.  Решил объезжать скакунов вместо того, чтобы облагораживать людей поэзией. Двое художников из круга тех самых, за которых я схлопотал выговор по комсомольской линии, тоже откликнулись. Даже долетели до Москвы, получили  командировки ЦК ВЛКСМ и в последний момент слиняли с командировочными в неизвестном направлении. Вадим хотел объявить всесоюзный розыск, да я отговорил: что с них взять? Свободные художники… Только неприкаянная дочь кавказского князя Бэлла Дадеш сразит короткой телеграммой:
— Я твой солдат. Вылетаю. Встречай.
Да наша любимая учительница русского языка Ольга Андреевна, вечно на ножах с директором, решится оставить на старости лет Одессу ради новой жизни в диких степях.  Видно, верила тем, кого воспитала. Но для Ольги Андреевны не найдется здесь работы, а Бэлла, попрежнему красивая и одинокая, найдет свою судьбу в Алма-Ате, не сумев связать ее со мной, увлеченным чем угодно, только не семейным счастьем.

На знаменитую в 60-х годах комсомольскую стройку под песни Пахмутовой съезжалась тем временем молодежь со всех концов страны.  Никакие Битлз и Пресли не объединили бы этих ребят,  не вдохновили бы так,   как эти песни. Любила молодежь и бардовские песни, бродячее племя геологов и туристов,ходивших за туманами. Не было бы этих песен,  не поехали бы в глухую казахскую степь из российских гнезд десятки тысяч беспокойных сердец. Так мне кажется.  Великая духоподъемная сила,  эти песни.  От самых шахт Шпицбергена поднялись за ними  добровольцы. Целина, БАМ, Каратау — вот адреса, по которым устремлялись романтики 60-х, не растерявшие веру в светлое будущее, готовые добровольно заменить собой заключенных, строивших Комсомольск и Беломор. Привычно жили в палатках и вагончиках,  не в уюте же счастье! А здесь все же тепло, без вертухаев с овчарками, общежития в пятиэтажках с горячей водой. Свет есть, даже туалет есть, правда, в коридоре. Кухня есть, пускай и общая. Водка в местном ларьке.
Чего еще надо? Быть нужным стране – пронзительное чувство, часто заменяющее мятежные поиски смысла жизни. Причастность к общему делу как избранность, а избранность выше быта. Дружба выше любви.  Дело поперед семьи. Будущее важней настоящего. Так я считал не смотря ни на что. Главное, руки приложить. И чтобы никто не мешал.
Сейчас же, здесь, в общих чертах задача такая: сменить водку на книгу.

Пока обустраивался на матрасе в комнате, выделенной в одном из рабочих общежитий под библиотеку (посылки с книгами уже приходили вслед за мной), начал знакомиться с местной жизнью, с условиями работы, с людьми, с учреждениями. Горком комсомола быстренько кооптировал уполномоченного ЦК секретарем по идеологии. А вот местная власть в лице Горкома и дирекции комбината, мне показалось, отнеслась в приезжему из центра с подозрением. С первого взгляда было видно, что с социальной сферой здесь облом. Главное — производственные показатели. А качество жилья, досуга и вообще жизни местное начальство интересовало мало. Я же был послан комсомолом переломить ситуацию. И уже выбивал помещение под библиотеку, под изостудию, под художественную самодеятельность и спортивный зал.
Вскоре после меня в Каратау пришёл специальным рейсом поезд с 240 добровольцами из Ленинграда.  Горком встречал притихший, слегка подавленный народ цветами и оркестром.  Я к тому времени уже был избран секретарем Горкома по идеологии и должен был разбираться  с их личными делами.  Тут и увидел,  что прислали нам не добровольцев,  а тунеядцев,  высланных из города на Неве решением суда.  Питер,  ты что,  охренел?  Хотел послать им туда пару теплых слов,  но посмотрел в испуганные глаза прибывших и передумал. Вместо этого тут же на площади толкнул краткую вдохновляющую, как мне казалось, речь. Так, чтоб тунеядцам было понятно:

— Гей,  славяне,  веселей!  Не в зону же вас сослали!  Здесь,  чтоб я так жил,  город будущего!  Мы построим его таким,  как хотим! Хотите жить весело и красиво?  Значит,  вам сюда.  Время—то какое на дворе… Наше время.

Из питерцев вскоре подобралась,  кстати,  отличная агитбригада.  Две девчонки как запели,  так воздух степной зазвенел.  Высоко уходил звук,  к звездам.   А один парень стихи читал:

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.

Я как услышал,  так вздрогнул.  Он остановился:

— Что,  знаешь?

Я продолжил:
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды горят над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным,
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.

Он закончил дрогнувшим голосом:
…И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.
 

Так мы подружились. Вечерами сочиняли и репетировали всякие скетчи о местной жизни, потом сидели  у костра. Вспоминал им мою Бразилию, Японию, Сингапур, трепался про жизнь морскую. Послушают, помолчат, представляя дальние страны, кто-нибудь тронет струны гитары и затянет, тихонько так. И звучат, как когда-то в Одессе, и Булат, и Кукин, и Визбор, и Клячкин. Какие яркие звезды здесь над головой… Может  это и есть счастье? А было мне тогда двадцать четыре года.  Думалось, вот мое  место, здесь, с вами, ребята.  И такими понятными нам казались тогда слова Назыма Хикмета:

…Если я гореть не буду,

Если ты гореть не будешь,

Если мы гореть не будем,  

Кто ж тогда развеет тьму?

 


«>Самонадеянно стирая грань между столицей и провинцией, поспешил  выписать не доходившие сюда раньше журналы “Новый мир”,  “Юность”,  “Иностранная литература”.  Обещаю, повторяя как заклинание, что вот-вот  к нам приедут студенческие бригады из Москвы. Договорился же перед отъездом, сидя в кабинете с двумя Чурбановыми (один потом станет зятем Брежнева), железно договорился.  И со ВГИКом, и с консерваторией, и с библиотечным институтом, который, кстати, уже и прислал нам первые партии книг.  А актер Кирилл Столяров тогда пообещал знакомого сценариста для  фильма о Каратау, городе будущего. Пока мы сами на присланной с книгами кинокамере учимся снимать летопись нашей комсомольской стройки.  А то, что сплю еще на полу, на набитом ватой матрасе, так это ничего, это же и есть романтика!

Тихой лунной ночью шли мы с репетиции.  Ночная степь пахла сухими цветами.  Вдруг сзади сгустилась опасность.  За спиной нарастал глухой топот.  За нами гнались?

— Бежим!  – выдохнул я,  и мы понеслись.  Злая,  тупая темная сила догоняла.  Дышала в спину.  Кто?  За что?  Я сбросил вьетнамки.  Сзади чем—то больно полоснуло.   Челюсть хрустнула от удара.  Не оглядываясь,  впрыгнул в дверь общежития и успел захлопнуть ее перед разъяренной темнотой.

В госпиталь,  куда меня положили с выбитыми солдатской бляхой зубами и рассеченным затылком,  пришли стройбатовцы извиняться.  Оказывается,  они искали курда,  который изнасиловал невесту одного из них.  Про местных курдов я еще не то слышал.  Здесь их целое поселение.  В армию их не берут,  они не граждане СССР.  Они охотятся за русскими девушками,  ибо по их законам ребенок,  рожденный от курда,  считается курдом.  Так они пополняли убыль своего народонаселения.  Красавцы входили в женское общежитие,  запирали дверь и начинали по очереди оплодотворять всех.  Одна вскочила на подоконник:

— Не подходи,  выброшусь!

Он подошел.  Я видел кровавое пятно под этим окном.   Их даже не судили.  Откупились,  говорили знающие люди.

Жили рядом с нами в Каратау и переселенные народы:  немцы с Поволжья,  чеченцы,  почему-то даже греческие колонисты с паспортами своего греческого королевства, наезжали трудолюбивые китайцы, свободно пересекавшие границу в поисках жизненного пространства и работы. Но заметней всех были   красавцы курды.  На стройке же комбината по переработке фосфатного сырья в минеральные удобрения в основном трудились российские романтики вперемежку  с сосланными тунеядцами.

Первой появилась долгожданная  бригада Московской консерватории.  Альтистка Галка,  нежная душа,  рослая красавица с обложки журнала «Огонек»,  сдержала слово.  Привезла музыкантов и музыковедов,  будущих знаменитостей.

— Вот и мы!  А ты не верил!  – и сияли ее глаза.  И плавилось солнце в  дрожащем от жары воздухе.  Мы трясемся в автобусе по пыльной дороге в Джаны Тас,  где шахты.  Надев каски,  спускаются консерваторки в клети,  пригнувшись,  осторожно ступают.  Темно и душно в шурфе.  Экскурсия,  однако.  Позже в столовой я прерываю затянувшуюся академическую лекцию по истории музыки и говорю усталым шахтерам просто и взволнованно:

— Сейчас будет чудо. Живая музыка, гениальный скрипач.  Вы просто слушайте и молчите. Запоминайте на всю жизнь. Такое не с каждым случается.

И мелодии Сарасате из нежной скрипки Андрюши Корсакова полились в сердца,  открытые ожиданию.  Вот,  клянусь,  так эти здоровые мужики слушали музыку первый раз в жизни.

А за музыкантами месяц спустя прилетели и вгиковцы.  В клубе «Шахтер» представляли студенты нашумевший в столице фильм «Девять дней одного года».  Дискуссия о физиках и лириках после просмотра.  Ведущего дискуссию комсорга ВГИКа Юру перебивает голос из зала:

— Ты, киновед, нам лапшу на уши не вешай.  Мне завтра не к синхрофазотрону,  а к лопате с утра вставать!   У вас своя жизнь, у нас своя.

— Но вы же хотите видеть свой завтрашний день, правда? Вы же строите город будущего! — возражает Юра и смотрит на меня.

Ему отвечает другой голос из зала:

— Мы бы построили, да только то раствора нет, то инструмента. Стоит стройка.
Что от нас зависит?

Теперь уже я смотрю виновато на Юру. Вместо обсуждения высокого искусства началось обсуждение низких истин. В принципе мне это нравится. Для чего еще нужно искусство, если не для пробуждения умов и сердец?

Вгиковцы проводили социологическое исследование.  Что здесь читают, смотрят, слушают? Какие духовные запросы,  чем живут,  во что верят?   Народ,  кстати,  отвечал охотно.  Даже о том,  о чем не спрашивали.  Кто-то  об отсутствии воды для промышленных нужд,  кто-то про то,  что комбинат вообще по чужим чертежам строится. Другого завода,  что за Полярным кругом.  Только тот комбинат перерабатывает хибинские аппатиты. А у нас фосфориты, на всякий случай. Но дирекция гонит, хотят сдать раньше срока и получить награды. Ответы анонимные, так что и расспросить подробнее некого. А вслух такие вопросы задавать неприлично. Не в прокуратуру же идти в самом деле? Ты же не враг народа, правда?

Гости уехали, песни были все спеты, а города будущего все не было видно даже на горизонте. В чем, собственно, смысл комсомольской стройки? Нужна была рабочая сила? Так вот она, выше крыши. Зачем здесь я? Чтоб сделать жизнь краше, поднять настроение, трудовой энтузиазм? Так поднимаем, а как же. А город-то будущего где? От нас требовалось лишь одно: копать, класть кирпич, мешать бетон, а что строить, решали в других кабинетах. Нас туда не звали. Бесила эта пропасть между принимающими решения и нами. Хотя имя нам легион, а их всего кучка. И у них деньги на социалку, на культуру. Но голос комсомола здесь тих и покорен. Я-то думал, мы тут хозяева. Оказалось, партийный аппарат. Сросшийся с градообразующим комбинатом, с его дирекцией. Им Госпланом выделены деньги, они стало быть, хозяева. А комсомол с профсоюзами так, подстилка. Ну, что взять, например, с комсомольских здешних вожаков? Второй секретарь горкома комсомола,  казах,  едет на газике в степь, берет  барана у колхозного пастуха,  как свою собственность, отдает кому-то забить его и,  сварив дома мясо в прокопченной,  мятой алюминиевой кастрюле,   гостеприимно сует мне большие куски в рот руками.  А чубатый русский первый секретарь (здесь первый — всегда русский) подливает водку своему семилетнему сыну, приговаривая:
— Учись,  сынок,  коммунизм строить.  Пригодится!

Но мы же в конце концов комсомольская стройка века! Прошу поставить на бюро Горкома партии хотя бы вопрос ремонта клуба “Горняк”. Сколько раз просил, настаивал: давайте, послушайте молодежь! Наконец, согласился первый. Мы пришли, предлагали своими силами, народным методом починить крышу, добавить комнаты для кружковой работы. Члены бюро развели руками:

— Не мы решаем. Нужно письмо в ЦК КПСС Казахстана и в Совмин Казахстана с проектом Постановления “О постановке культурно-массовой работы и культурного строительства в Каратау”.

Не знаю, верить, не верить. Но письмо сделал. В письме кроме критической части, мол, хватит людей водкой спаивать, предлагался план не только ремонта, но и строительства спортзала, водной станции на озере, полноценной библиотеки, музыкальной школы и, подумать только, финансирование народного театра.

На письмо вдруг откликнулся  секретарь ЦК комсомола. Приехал сам на машине из Алма-Аты:

— Я за тобой. Выступишь на Пленуме ЦК комсомола Казахстана.

Ну, я и выступил. Как когда-то в Одессе, отбивая для студентов здание клуба КГБ. Только на этот раз аплодисментов не было. Выступил и выступил. Езжай обратно. ЦК разберется. По сей день разбирается.

Листая пожелтевшие от времени тетради,  вспоминаю, как по утрам,  как зубная боль, стало мучить какое-то беспокойство от мысли,  что сегодня снова смотреть в глаза людям, которым обещал город-сад. Дирекция комбината, видимо, считает наши культуртрегерский усилия чем-то вроде детской забавы, у нее дела поважней. Какая-то фронтовая обстановка.  Генеральный директор так и говорит: трудовой фронт. Вот кончится война… то есть достроим комбинат… а пока не до вас, молодежь.

Не понимаю, сколько можно жить авралами?

Тем временем на меня пришла анонимка.  Местный особист показал. Читай, говорит. Читаю:  «Сообщаю вам,  что никакой этот Кокарев не моряк.  Ни в какой одесской мореходке он не учился. Заграницу не плавал.  Диплом поддельный.  Это проходимец,  который морочит нам всем голову.  Считаю, что им надо заняться органам».

— Что это такое? — спрашиваю.
— Как что? Анонимка. Не на тебя одного. Как раньше писали, так и сейчас пишут. А ты не знал? Так что разоблачили тебя, вожак комсомольский.

Думаю, шутит?  Он-то знает, что перед решением ЦК о назначении на стройку мое прошлое не раз  рентгеном просветили. Но из головы не выходит:  кто?  Зачем?  Чего и с кем не поделил?  Вот так, значит, выглядят доносы. Сейчас смешно, а ведь еще недавно такой бумажки, нацарапанной неизвестно кем, может быть и соседом, было достаточно, чтобы попасть под раздачу. Расстрел или десятка в лагерях, через этот кошмар прошли миллионы…

Нет, хватит. Кто-то хотел меня запугать? Ладно. Уж пострадать, так чтобы было за что. И раз уж анонимки пошли, надо торопиться. Сажусь и пишу в «Джамбульскую правду» открытое письмо. Что-то вроде того, о чем говорил на Пленуме. Вскоре газета и вышла со статьей «Кладовая фосфоритов все еще на запоре”. Думал, не напечатают. еще и мучился, как будто вынес сор из избы. Хотя про главное-то я не писал. Не мое дело, А вот про одну книжную лавку на весь город, про нехватку детских садов, про отсутствие музыкальной школы, про спаивание народа да, сказал. Людей ведь жалко, добровольцев. Веры их обманутой жалко. Я все еще чувствовал себя неистовым героем Евгения Урбанского из фильма “Коммунист”. Поскольку на бюро меня не вызвали, персональное дело не завели, даже реакции на статью никакой не последовало, я решил поделиться с Вадимом Чурбановым. Послал ему эту статью и длинное письмо со своими разными сомнениями. Среди прочего там было и такое:

«Поднять народ на хорошее дело,  Вадим,  мы умеем.  Здесь тысячи энтузиастов.  А вот зачем?  Зачем только «Комсомолка» тем сентябрьским номером всколыхнула  страну?  Приехали тысячи,  хотя и сотни бы хватило.  Да ведь и сотня здесь не нужна… Из пушки по воробьям!» 

Вместо ответа передал Вадим то письмо в редакцию «Комсомольской правды».  И настоял, чтобы тоже напечатали.  И что?  Ну, напечатали. Дискуссии все равно не поучилось. Не захотела редакция? Или читатели не откликнулись? Я об этом никогда не узнаю. А сам вот вижу: не получаются почему-то у нас голубые города строить. Никого что ли не осталось? Завяла мечта.  Хорошо,  что эту историю комсомольцев-добровольцев мои давние собеседники — американцы Диана и Джим на белокрылой «Литве» никогда не прочитают…

Вяли красные розы, осыпались лепестки иллюзий. Шаг за шагом выходил из меня, уходил в историю мой Павка Корчагин. Тихо, без фанфар,  разъезжались золотые ребята,  кто куда.  Домой стыдно, хорошо страна большая.  Куда деваться нам,  Родина?   Разрешить сомнения должна была корреспондентка «Комсомольской правды», прилетевшая из Москвы после той публикации.  В ситцевой коротенькой юбчонке показывала она днем свои загорелые ноги,  а вечером,  сев за стол напротив и разговаривая с Володей о мировых проблемах,   мягкой босой горячей ступней нащупала под столом у меня то место,  которое сразу затвердело и заныло от желания.  Володя,  инженер,  к которому я заходил поиграть в шахматы и поговорить о жизни,  все быстро понял,  постелил нам на полу и ушел.

— Ты всегда такой идейный?  – спросила корреспондентка,  деловито раздеваясь.  – Мне говорили в редакции.  Я не верила.

— А ты вообще,  вы вообще там,  в Москве во что—то еще верите?

Больше мы с ней ни о чем не разговаривали.

А отчаянный мой вопль в «Джамбульскую правду» все же имел неожиданные последствия.  Сам Петр Качеств,  первый секретарь Горкома партии примерно месяц спустя нашел меня:

— Ты приходи вечером.  Разговор есть,   – и дал адрес.

Я пришел к нему домой.  Сели.  Бутылка водки на двоих – это немного.  Выпили.  Закусили.  Закурили.  Я курил тогда по пачке «Примы» в день.   Помолчали.  Наконец,  он,  вздохнув,  подвел итог молчанию:

— Уезжай ты отсюда,  прошу тебя.  Хороший ты парень.  Но… не мути воду,  ведь закроют стройку из-за твоих статей.  И что,  думаешь,  лучше будет?   Обещаю:  чего-нибудь да построим.  Не в первый раз.  А ты уезжай учиться куда-нибудь.  Дадим тебе хорошую характеристику.  Прости фронтовика.  – И голос его дрогнул.  Или мне показалось?

Через годы сведет меня случайная встреча с жителем тех мест  и тот расскажет,  во что превратится комсомольская стройка 60-х.  В 90-х покинут дома оставшиеся без работы люди, и будет он стоять вымершим, с разбитыми ветрами окнами. Не сдержал слова грустный фронтовик…

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *