Календарь статей
Январь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  

Рейтинг@Mail.ru

В ЦК ВЛКСМ завотделом Куклинов вопросов не задавал:  молча закрыл командировку и подписал направление на учебу.  Я внял совету комсорга ВГИКа Юры  Гусева и попросился во ВГИК.  Мог ли я мечтать о знаменитом на весь мир институте кино,  где делают звезд?  А я и не мечтал.   Вопрос был решен в секунды ректором ВГИКа Грошевым.  Он как будто даже уговаривал:

— У вас же есть высшее образование?  Рабочий английский?  Так вот давайте,  почитайте историю кино и сдавайте вступительные в аспирантуру на киноведческий факультет.  У нас как раз появилось место по социологии кино.  Согласны?

Что-о? !  Аспирантура?  Киноведческий?  Сразу в аспирантуру? Согласен ли я? !  Да,  конечно.  Хотя лучше бы на режиссерский. И на первый курс. Но боясь спугнуть судьбу,  беспрекословно принял то, что предложено. Сказано же, от добра добра не ищут. Еще неделю назад я не знал,  что делать со своей неудавшейся жизнью.  Куда возвращаться и возвращаться ли вообще.  Не разбрасывайся,  хлопчик!  — говорила моя учительница.  А я разве разбрасываюсь?  Это только гениям все ясно с самого начала. Киноведческий,  так киноведческий.  Дайте только освоиться.  Оглядеться.

Оглядываюсь.  Навстречу идет Саша Лапшин, улыбается:

— Ты что здесь?  — он удивлен не меньше меня.

— А ты?

— Я на сценарном,  у Киры Парамоновой.

— А я вот… поступаю в аспирантуру,  на киноведческий.

Белобрысый друг мой,  Саня! Как же ты во-время!  В одесской ДСШ №1 прошли мы вместе путь от неловких тонкоруких подростков до мастера спорта.  Потом разлетелись в разные стороны. Он — в Институт физкультуры,  работал тренером в далеком сибирском городке,  стал писать о своих воспитанниках,  юных гимнастах.  Кто б подумал!   Саня быстро убежал куда-то на просмотр, а я пошел в библиотеку.  За две недели историю кино выучил,  как красивую сказку,   все же не краткий курс КПСС.  Валить меня, видимо, задания не было,  так что вскоре был зачислен аспирантом с общежитием. Началась новая,  удивительная, моя вторая жизнь.  Как пролетят три года аспирантуры, я и не замечу.

Высокий,  распрямленный,  с красивой седой головой,  профессор Лебедев  — мой научный руководитель. Николай Алексеевич — патриарх советского киноведения,  с 1921 года  журналист,  редактор “Пролеткино”,  режиссер,  сценарист,  ректор ГИТИСа и ВГИКа,  прекрасный педагог,  автор классических книг по истории кино. Он сразу задал мне направление,  тему:  кино и зритель,  жизнь фильма в обществе.  Патриарх еще помнил ту социологию и хотел ее возродить.  Угадал Николай Алексеевич.  Киноведом я бы никогда не стал.  А социологом… Пожалуй,  это та профессия,  которой не было еще в справочниках,  но она заменила мне мою мечту, журналистику.

Комсомольское прошлое шлейфом тянулось за мной, но в этом институте комсомол роли никакой не играл.  Свои были тусовки – в курилке,  в общежитии,  в стоячке за кружкой пива.  Спорили с пеной у рта о великом,  о святом, о творчестве.   А на комсомольском собрании тишина.  Спорить не о чем.  Что-то говорил ректор,  потом о долге художника — секретарь парткома.  Потом все молча шли смотреть кино. Я стучался в этот домик: тук-тук, кто домике живет? Не отвечали. Вежливо замолкали. Наверное, я был для них чужим. Из комсомола выдвиженец. Недоверие как вынужденный способ выживания интеллектуального запаса страны? Думаю, что и в будущем, когда я закончу аспирантуру и уйду на работу в партийную академию, в Институт США, сохраняя кино как свою специализацию, своим для киношных кругов я так и не стану. Не смотря на то, что по моим книгам будут учиться поколения кинематографистов… Свой среди чужих, чужой среди своих?

По коридорам ходили сценаристы,  режиссеры,  актеры,  операторы,  чьи имена скоро узнает вся страна:  Тарковский,  Шукшин,  Кончаловский,  одессит Губенко,  пока еще свои в доску актрисы,  до которых можно было реально дотронуться рукой — Вика Федорова,  Валя Теличкина,  Жанна Прохоренко,  Жанна Болотова,  Елена Соловей.

— А что это за старуха  с ядовито желтыми  проволочными волосами?

— Ты с ума сошел?  Это же Хохлова!

Ей чуть ли не сто,  мне казалось.  Я застал еще Кулешова,  Герасимова,  Ромма.  Дух Эйзенштейна витал над нами.  Традиции здесь хранили бережно,  даже свято.

Подходя к парадному подъезду, смотрел на всемирно известную вывеску, доставал из кармана красный студенческий билет и  гордо оглядывался, все ли видят, куда заходит этот парень. Но там, внутри, уверенность исчезала. Чего-то не хватало для полного счастья. Смотрел на ребят и возникало это проклятое чувство, похожее на зависть.  Ты, собственно, кто?  В среду эту молодых гениев и будущих звезд еще надо было войти,  стать одним из них.  Но я  же, черт возьми, не был одним из них! Я по записочке!  Не пел,  не танцевал,  не лицедействовал, не писал сценариев. И прямо в аспирантуру.  Надо было совершить какой-то кульбит, фокус, подвиг в конце концов, чтобы заслужить их внимание.   Не комсомольской же работой хвастаться.

Пора набираться ума. Впервые хотелось учиться. Все сначала!

И я молча, не оглядываясь, проходил в просмотровый зал, где показывали мировую классику, сидел днями в библиотеке над книгами и статьями, писал свои карточки мелким почерком — запоминал просмотренные фильмы, сюжеты, имена режиссеров и авторов. Впечатления только со временем стали сами проситься в эти карточки. Так исподволь рождалось свое мнение, количество переходило в качество.

Так и жил сам по себе в этом питомнике талантов. Хорошо, появился Саша Лапшин, нас связывало уже не только общее одесское прошлое, завязались знакомства с товарищами по аспирантским семинарам у зампредседателя Госкино Баскакова, сошелся с добрым и каким-то домашним в общении несмотря на свою раннюю звездность Олегом Видовым, познакомился и теперь часто болтал в буфете с забавной Валей Теличкиной, любимой актрисой Герасимова.  Собственно, и все. Дружба с Олегом сохранится на всю жизнь. Однажды Олег – уже князь Гвидон,  принц Хабгард,  Всадник без головы  пригласит на свою на свадьбу:

— Приходи в «Пекин».  Там есть специальный зал,  внутренний лифт на третий этаж.  Собираемся в 8 вечера.  Подарками не заморачивайся.  Там будет не до них.
Мы пришли с женой.  И остались действительно друзьями на всю жизнь.  Уже и после того,  как оба развелись и завели новые семьи.  Тогда,  помню,  мы  опаздывали на торжество.  Лифт неожиданно открылся прямо на длинный стол,  полный узнаваемых лиц.  Народный артист Матвеев остановился на полуслове и нетерпеливо ждал,  пока мы усядемся.  Затем продолжил длинную цитату из «Дяди Вани».  С ужасом осознаю,  что придет и моя очередь.  Рядом Галина Брежнева.  Она уже приняла,  и глаза ее блестят:

— Мне понравился ваш тост.  Вы кажетесь умным.

— Это вам Олег на меня наговорил?   — спросил я,  и дочь генсека легко рассмеялась.  Потом ее от меня отвели чьи—то заботливые руки.

Изящная,  остроглазая,  с короткими темными волосами,  невеста быстро подружится с моей Наташей,  а Олег еще будет досадовать:  жена делает из него барда,  заставляет выступать с концертами,  зарабатывать на растущей популярности, а ему хочется сниматься, его любят зрители за его роли.

У них родится сын Слава,  но проживут они вместе недолго.  Расставались не добром,  она потом плела про него всякие сплетни.  Олег много снимался заграницей,  но после развода его стали зажимать с выездами.  Однажды он не выдержит унижений и перейдет через югославскую границу в Австрию,  откуда влюбившаяся в него предприимчивая и способная американская журналистка увезет его в Америку.  Наши судьбы здесь и там еще пересекутся…

По причинам,  которые откроются читателю ниже, кто-то даже искал, оказывается, со мной знакомства. Так, посреди мучившей меня осенней ангины,  в нашу с женой квартиру раздастся звонок.  На пороге вгиковский сердцеед,  будущий муж Аллы Пугачевой,   Саша Стефанович с кукольно красивой балериной и актрисой Наташей Богуновой.

— Вот,  пришли навестить больного товарища. — И торт в руках.
Я вообще эту пару только издалека во ВГИКе видел.  Оказывается,  мы товарищи.  Вот он,  рослый блондин,  писаный красавец,  сидит на краю кровати,  рассказывает анекдоты,  смешит.  Может быть это начало большой дружбы на всю жизнь?  Но Стефанович вскоре сосредоточится на Алле Пугачевой и потеряет ко мне и Наташе интерес.  Останется в памяти с двойным именем: Стефанович и Гвасалия.  Как в титрах первого совместного с однокурсником фильма.

Видя мое одиночество в толпе, деликатный Николай Алексеевич взял привычку держать аспиранта при себе на своих семинарах “Кино и зритель”, чтобы наладить общение.  Он вел занятия академично, студенты должны были в тетрадочку записывать его воспоминания об Обществе друзей советского кино, рассуждения о ножницах художественного вкуса, статистику проката фильмов из ежемесячного бюллетеня Госкино для служебного пользования и многое другое, что в недалеком будущем составит самостоятельную дисциплину “Социология кино”.  Мне повезло в том смысле, что социология только начиналась в ту пору хрущевской оттепели после почти сорокалетнего перерыва, и мне, тоже начинающему, было легко, мы росли вместе.

Николай Алексеевич собирал вокруг себя энтузиастов возрождения социологического подхода к киноведению со всех концов Советского Союза. Ему же хватило сил и авторитета провести в СК  первую после 30-х годов конференцию на темы «Кино и зритель». Он ставил на меня, как своего помощника и единомышленника. К тому времени я уже всерьез был увлечен социологией, со студентами мы опрашивали зрителей после сеанса, я учился анализировать их ответы, разбивая на группы-типы. В ответ на разосланные по стране приглашения на конференцию пришло много социологических материалов о зрительской аудитории, о разнообразии ее вкусов и о их социально-психологической детерминации.

Кстати, на этапе подготовки конференции я впервые почувствовал сопротивление системы. Несмотря на участие  авторитетных ученых — ленинградского пушкиноведа Бориса Мейлаха,  свердловского  профессора Льва Когана, тартусского структуралиста Юрия Лотмана,  московских социологов Айгара Вахеметса и Сергея Плотникова,  нашего доцента ВГИКа Иосифяна,  тезисы докладов проходили цензуру. Требовалось почему-то согласовывать тексты не с профессором Лебедевым, а с председателем секции кинокритики Союза кинематографистов Александром Евсеевичем Новогрудским.  Опытный партиец явно задерживал конференцию,  с мягкой отеческой улыбкой говорил нетерпеливым:  куда вы,  мол,  ребята,  ну,  что вам,  жить надоело?

Я-то и не догадывался,  что играл с системой в кошки—мышки.  Какая дифференциация,  говорил Новогрудский,  если «единая историческая общность – советский  народ»?  То,  что через 20 лет эта общность развалится,  как карточный домик,  и начнут бывшие братья навек мутузить друг друга не по—детски,   никто не догадывался.  Конференцию все же провели,  собрав упомянутых  звезд,  даже сборник докладов опубликовали в количестве ста экземпляров.   Впрочем,  и этот гигантский тираж  оказался никому не нужным.  Там,  наверху,  перестраиваться никто не собирался.

Во ВГИКе социологическое поветрие коснулось даже кафедры марксизма-ленинизма. Доцент  Иосифян со студентами проводил опросы в кинотеатрах, публиковал отчеты во вгиковских сборниках, где мелькали и мои тексты.  Но важнее был все же наш семинар «Кино и зритель». Осмелев, я уже вел его самостоятельно, правда, сначала под присмотром шефа.  Вел неформально, просто задавал тему и вовлекал студентов в разговор. Не давал ответы, а ставил вопросы. Пусть думают. Николай Алексеевич не поправлял, не вмешивался. А спустя несколько лет и вообще передал его мне, как своему приемнику.  Пропасть между комсомольским выдвиженцем и студенческим народом постепенно  заполнялась. Семинар явно нравился, новая-старая дисциплина приживалась, и после аспирантуры ректорат перевел меня на полставки преподавателя.

Преподавание все больше увлекало. Может быть, потому что нашлась-таки собственная пусть и узенькая, но специальная ниша, где слово твое уже имело вес.  Что казалось важным?  Сближать кинокритику и социологию,  наталкивая будущих киноведов на законы бытования искусства в обществе. И не вообще, абстрактно, а исторически конкретно, в разных обществах и эпохах. Заимствовал кое-что  у популярного тогда философа Юрия Давыдова, у его супруги Пиамы Гайденко. Ребята, кто хотел, хватали идеи налету, искали свою точку отсчета. Что же касается действующих киноведов и кинокритиков, то они-то как раз хранили верность своему птичьему языку, хорошо маскирующему их мысли.  Мне их язык был чужд, как и мой для них. Лишь смелая и проницательная Майя Туровская решится обратить свой взор на  массовую киноуадиторию и точно расставит акценты в  отношениях искусства с массовым сознанием, назвав такое восприятие кино на всякий случай внехудожественным.

В 70-х социологией кино займется даже НИИ киноискусства при Госкино СССР, от которого чиновники потребовали дать объяснение  неприятной статистике резкого снижения посещаемости кинотеатров.  Понятно, что дело было не только в перехвате зрителя телевидением.  Что-то недоставало репертуару, сверстанному по заказу Госкино. Недаром бешеным успехом пользовались индийские мелодрамы. Ну, и западное кино, которое делало кассу, несмотря на то, что из 150 ежегодно выходящих на экраны страны фильмов, западных было едва 15. Словом, было о чем поговорить на семинаре.

После  аспирантуры я продолжал на киноведческом факультете дело своего учителя вплоть до самых перестроечных лет. Николай Александрович подготовил себе смену, я не мог его разочаровать. Да и что говорить, мне нравился сам процесс. Раз в неделю две пары подряд семинар “Кино и зритель”.  Надо было готовиться, выуживать редкие статьи по нужной теме, анализировать сводки Госкино о посещаемости, переводить с английского, чтобы быть готовым свободно размышлять вслух. Мысленно же я спорил с киноведами, объяснявшими ножницы художественных вкусов исключительно эстетической неграмотностью массовой аудитории.  Хотя спор тот выеденного яйца не стоил. Разве не ясно, почему зритель рыдал на индийской мелодраме?  Наш “Человек-амфибия” в прокате тоже собирает невиданные 70 миллионов билетов. Люди хотят остросюжетного зрелища, комедии и мелодрамы. И неграмотность тут ни при чем.

А вот что делать с фильмами открытой социальной направленности? “Застава Ильича”,  “Три дня Виктора Чернышева”,  “Крылья”,  “Отпуск в сентябре”,  “Полеты во сне и наяву”,  “Долгие проводы”,  “Плюмбум”,  “Родня”,  “Сталкер” и “Солярис” — серьезные фильмы разных художников о личном кризисе,  о проблемах в обществе и на производстве не находили отклика в массовой аудитории. А, значит, и в душе  народа. Они интересовали разве что киноклубы и кинокритиков. Почему? Об этом мы тоже говорили на семинаре. Основной же советский  кинорепертуар не выдерживал критики.  Феномен серого фильма станет скоро даже предметом затяжной и бессмысленной дискуссии,  остававшейся в рамках идеологического дискурса.  Чувствовалось,  что кино задыхалось в этих рамках,  отважные умы все чаще вырывались из них… и их фильмы попадали на полку. Об этом мы тоже немного говорили. Но я старался не зарываться. То, что уже знали мои студенты,  еще не доходило до чиновников Госкино.  Они заказывали социологические исследования и боялись их выводов.

Я учился читая,  смотря,  слушая,  вытаскивать из подполья иносказаний и подтекстов неклишированные мысли и идеи. Старался,  чтобы не ушли они в полуподвальный  внутренний отстой,  чтобы работали,  попадали в меню ежедневной духовной пищи студентов. Рискованная,  между прочим,  была игра:  вроде бы нет у нас запретных тем,  но есть где-то рамки дозволенного,  которые никто не видит.  Но чувствуют.  Надо было догадаться,  где остановиться.  Я же и подливал масла в огонь:  найди черту сам!   Нет,  мы не диссиденты.  Но перешагнешь – им и станешь.  И будешь наказан,  уволен,  выброшен,  выслан,  посажен,  никому не нужен.  Не дойдешь – обидно,  художник:  не договорил,  не выразился,  зря талант просадил.  Так что азарта в творчестве молодых режиссеров,  говорил им я,  надолго хватит.  Тащить вам,  ребята,  свою бурлацкую лямку, вытягивать тяжелую,  забитую доверху лозунгами и фобиями баржу общественного сознания к истокам общечеловеческих ценностей всю свою творческую жизнь.  И не будет этому конца… Никто не знал,  что там,  за горизонтом.

Искренность и  осторожность — два полюса,  между которыми я буду вести свою   тайную борьбу с методом социалистического реализма,  с изношенными ценностями поры “зрелого социализма”.  Семинар  выделялся на общем фоне традиционных дисциплин,  на  режиссерском факультете прослышали о нем, и пригласили.  Там он назывался семинаром по зарубежному кино.  Фильмы мы анализировали в основном американские,   подход был тот же,  социологический:  кино на общественно-политическом фоне.  Я заказывал фильмы независимых режиссеров нового поколения на стыке либеральной и консервативной эпох: “Выпускник”,  “Алиса,  которая здесь больше не живет”,  “Легкий ездок”,  “Возвращение домой”,  “”Грязные улицы”, “Смеющийся полицейский”,  “Жажда смерти”,  “Роки”,  “Рэмбо” и через призму этих картин предлагал увидеть реальную Америку.

На старых конспектах и заезженных цитатах тут не выедешь. К занятиям готовился,  как струну натягивал.  Чтобы не сводили глаз с пущенной стрелы,  с мысли, несущейся к той самой черте,  за которой можно было и оступиться.  Если струна не натягивалась, и лететь не получалось,  пропускал занятие.  Почасовику такое сходило с рук.  Зато был драйв, взаимное доверие и интеллектуальный контакт,  напряженная совместная работа.  Неизвестно,  кто больше получал от нашей забавы,  я или они.  Такой вид обучения позже назовут интерактивным,  и он придет к нам в виде тренингов в 90-х годах от американцев.

Придет время, и я еще буду гордиться своими студентами. Сергей Лазарук попадет на стажировку в киношколу в Лос-Анджелесе, я напишу ему рекомендацию в Союз кинематографистов, он быстро взлетит по карьерной лестнице и  в постсоветской России станет первым заместителем председателя Госкино, директором департамента государственной поддержки кинематографии Министерства культуры РФ и чего-то там еще в том же роде.    Другой семинарист  Николай  Хренов будет известен как автор серьезных монографий о природе массовой зрительской аудитории. Еще один — Слава Шмыров станет не только выдающимся организатором кинофестивалей, редактором первого профессионального журнала новой постсоветской киноиндустрии “Кинопроцесс”, но и хранителем нашей кинопамяти, собирателем уникальных историй о дорогих зрителям уходящим звездам отечественного кино. А Сережа Кудрявцев, а Игорь Аркадьев? Имена этих тихих и скромных рыцарей мирового и отечественного кинематографа, энциклопедистов, знают все, кто интересуется кино.

Аспирантура – время свободное.  Делай, что хочешь. Вот и выуживал в океане печатных слов ценные номера «Нового мира» и «Юности», штудировал «Реализм без берегов» Роже Гароди. Потрясающме возможности открывала так называемая Книжная экспедиция ЦК КПСС. Моему тестю ежемесячно приходила почтой тоненькая книжица — списки новых поступлений художественной литературы из всех советских издательств. Там и то, что практически не доходило до книжных магазинов, что печаталось малыми тиражами. Но зато какие книги! И каждый месяц, получив заветный каталог поступлений, мы всей семьей отмечали желаемое, и я отправлялся в эту экспедицию и получал аккуратно упакованные пачки новеньких потрясающих книг. О, эта жажда чтения, это безотчетная тяга к запретному знанию! Уже прочитан «Доктор Живаго» Пастернака и «Потусторонние встречи» Льва  Гинзбурга.  Кто-то приносит на пару дней «Ивана Чонкина» Владимира Войновича,  «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева. Несистемное чтение заменяет системное образование.  Как изюм из булки выковыриваешь из тысяч лукавых страниц запретную правду,  с трудом преодолеваешь свою психологическую инвалидность,  преднамеренную,  обученную безграмотность.  Шли годы,  пора уже было что-то и понимать. Особенно после опыта Каратау.  Но оставался еще проклятый барьер,  я еще долго не мог его перешагнуть. Перешагнуть, значит выйти из системы, отвергнуть, как порочную — всю, как ремонту не подлежащую. Я же еще убеждал себя, что наш социализм без частной собственности – достижение цивилизации, освободившейся от жадности, корысти и накопительства, и что если есть темные кровавые пятна в ее истории, то виноваты в том люди, а не система. Признать иное не хватало то ли ума, то ли мужества. Ибо как жить после этого? Думаю, не я один останавливался перед этой пропастью…

Помню,  как поразила мысль,  пришедшая от Льва Гинзбурга,  поэта и переводчика,  описавшего встречи с оставленными в живых вождями третьего рейха — Бальдура фон Ширахом,  Альбертом Шпеером,  Рудольфом Гессом и с их родственниками,  с сестрой Евы Браун Ельзой.   Гинзбург обвинял не людей,  а идеи,  подчинившие себе разум вполне образованных  европейцев.  И они переродились в извергов,  моральных уродов.  Напрашивались прямые параллели.  Но громил писателя журнал «Коммунист»:  «Чем копаться в грязном белье фашистских недобитков,  писатель лучше бы  показал славный путь советского солдата от Москвы до Берлина».Я же был уже безоговорочно на стороне писателя. Что-то свершалось как бы помимо меня в глубинах сознания, как айсберг, таяла в нем преданность партии и правительству.

Теперь я читал Ленина и поражался своей, нашей общей слепоте и глухоте.  Ну, скажите, как можно было принять и согласиться с таким определением диктатуры пролетариата:  «Научное понятие диктатуры означает не что иное,  как ничем не ограниченную,  никакими законами,  никакими абсолютно правилами не стесненную,  непосредственно на насилие опирающуюся власть». И мы этому радовались? Считали цивилизационным прорывом в светлое будущее?  Мы, свидетели того, что творила эта “непосредственно на насилие опирающаяся власть”!   Уже прочитан “Чивингур” Платонова, и переварена замятинская, написанная в 1924 году антиутопия “Мы”, освоен беспощадный язык оруэлловского  романа-антиутопии “1984”…  И что? Что ты сделал с этим беспощадным знанием? Политкорректно, порциями предлагал студентам?  А сам? Сам медленно и неотвратимо уходил туда, куда уходила интеллигенция — во внутреннюю эмиграцию…

Писал диссертацию, выросшую из лебедевского семинара “Кино и зритель”. И из увлечения киноклубами, возродившимися в 60-е годы. Киноклубников питала любовь к кино не как к развлечению и мелодраме, милыми сердцу массовой аудитории, а как особому киноязыку, дававшему пищу уму и воображению. Многих, независимо от возраста, образования и социального положения привлекали фильмы остросоциальные, философские, критические.  Задача была разглядеть эту социальную группу и описать как вполне определенную, заметную страту в обществе.

Милая,  приветливая Людмила Пажитнова из «Советского экрана» звала разбирать анкеты с ответами читателей,  и я оттуда черпал массу полезного для себя материала.  Работа была почти готова,  когда в Польше начались студенческие волнения.  Секретным постановлением ЦК ВЛКСМ всякая активность вне комсомола была тут же объявлена политической инфекцией. Киноклубы, естественно, тоже.  Автоматически была закрыта и моя тема.  Два года работы насмарку.  Зато объявлена новость:  в стране развитого социализма создана некая историческая общность — единый советский народ.  Ура! Какие там в самом деле самостоятельные социальные страты, группы? Были два класса, капиталисты и угнетенные. Капиталистов ликвидировали, остался один класс. Ну, не угнетенных же! Единая общность советский народ.

Спустя почти полвека лет придет мне в далекий Лос-Анджелес весточка:

“Да,  Игорь Евгеньевич,  я — тот самый Аркадьев.  Горько слышать формулировку «выброшен за ненадобностью«,  и конечно,  Вам виднее,  это же Ваши ощущения,  однако даже если я —единственный Ваш ученик,  преисполненный благодарности к Вам,  то у горечи Вашей есть и смягчающие оттенки.  Потому что Вы (в том числе — и Вы) терпеливо лепили из меня, провинциального мальчика—несмышленыша,  существо,  способное отличать черное от белого и отвечать за собственные слова и деяния,  и Вы творили это с человеческой деликатностью и иcключительно редким преподавательским мастерством.  Еще раз — спасибо Вам”.

То,  что такие слова сказаны не на панихиде,  дорогого стоит.
А ведь,  по правде,  может быть это и было моим призванием — преподавание? Что может быть лучше прямого контакта с классом, с залом, с внимающей аудиторией, быть среди новых и новых поколений студентов, смотреть им глаза в глаза и передавать и свой опыт и знания, делиться сомнениями, и вместе доходить  до самой сути.  Ездить на метро, потом на собственном “Жигуленке” от Смоленки до ВДНХ и обратно год за годом, всю оставшуюся жизнь? Этого ты хочешь? Нет!  Этого я не хотел. Этого было мало упрямому идеалисту из одесской мореходки. Как будто знал, чуял: придет она, другая пора, и вырвутся, наконец, на свободу томящиеся в безделье силы. И не подведет чутье, не обманет.  Придет-таки мое время, время третьей волны и поднимет и понесет волна к упоению долгожданным социальным творчеством.

Но до этого  оставались еще долгие тягучие годы, в течение  которых неугомонный бес жажды деятельности будет выкидывать свои коленца и фокусы.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *