Календарь статей
Декабрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

Рейтинг@Mail.ru

Так я оказался снова в партийной среде,  в интеллектуальном штабе КПСС,  в кузнице ее руководящих кадров. Засланным казачком чувствовал себя здесь на этот раз.  Не собирался плясать под их дудку.  Делать свою работу в уникальном социологическом исследовании мне никто не мешал. Возможно, затеянное ЦК,  исследование сможет и что-то изменить к лучшему в стране развитого социализма.  Во всяком случае,  врать и подтасовывать добытые исследованием факты я не буду.   Возможно,   дадут и защититься.  Ну, а если будут сильно давить,  уйду. Колобок, колобок, ты от дедушки ушел, ты от бабушки ушел. Уйду и от ЦК.  По крайней мере,  буду знать,  что в голове у этой гниющей рыбы.

Академия — большое серое здание,  расположенное на Садовом кольце рядом с зоопарком и планетарием.  Во флигеле во дворе — Институт научного атеизма и недавно открытый кабинет социологии во главе с нерешительным интеллигентом Игорем Петровым,  дававшим практически бесконтрольную свободу своим четверым сотрудникам. Если во флигеле — вольница, то в главном здании всегда торжественная тишина больших коридоров,  красные дорожки,  большие кабинеты,  тихая библиотека со спецхраном,  концертно-зрительный зал,  спецстоловая и общежитие за высоким забором.  Все солидно, торжественно,  как на похоронах, которые проходят обычно в большом, похожем на зал, коридоре. Гроб стоит в центре, и все его обтекают, молча прощаясь с ушедшим идеологическим бойцом. На пенсию здесь не выходят, умирают на работе…  Кузница партийных кадров, скука заседаний кафедры эффективности идеологической работы и конвейер защит на Ученом совете. Как сюда затесался аспирант Юрий Афанасьев, будущий народный депутат СССР, потом народный депутат РСФСР, активный участник партийной жизни в перестройку, я не знаю. Мы выяснили как-то что у нас с ним общего: он, как и я в Одессе, потом в Каратау, в хрущевские времена на Красноярской ГЭС занимался в Горкоме вопросами труда и быта молодежи.

Полномасштабное полевое исследование  целого города со всеми его учреждениями и пол-миллионом жителей — задача грандиозная. Для нас, исследователей — это вообще подарок.  Как еще  мог бы я познакомиться с образом жизни, духовными потребностями, мыслями и чаяниями  советского горожанина как такового?  За плечами уже кое-что и было от Каратау, но это личный опыт, во многом случайный. А здесь научная выборка, математическая модель населения города.  Ходи, наблюдай, спрашивай,  как и чем жив советский человек,  homo soveticus.

Мы пробыли в Таганроге почти два года с перерывами.  Володя Малинин — математик,  его задача сделать математическую модель выборки опрашиваемых, продумать программу обработки собранных данных, выйти на типологию личности.  Мы с Любашевским — два социолога,  работали с анкетой из 80-ти с лишним вопросов открытого и закрытого типа.  Вот и вся научная группа. А больше и не надо. Что сложного пройтись с анкетами по девятистам адресам? Для этого  есть обученные нами студенты.  Собранные ответы будут обрабатываться на огромных допотопных вычислительных машинах с перфорациями  в Институте социологии.   В дополнение к анкетам собирали статистику, читали местную прессу, отсматривали программы местного телевидения, считали  кассу кинотеатров по отдельным фильмам, рылись в читательских  абонементах городской библиотеки,  изучали репертуар местного драмтеатра им.  Чехова.

Средний город Таганрог.  Мы дышали степными запахами,  морским  воздухом этого города, прислушивались к его неторопливым ритмам.  Знакомились  с людьми на улицах,  на пляжах,  в магазинах.  Важно разговорить обывателя,  расположить к себе.  И ты узнаешь,  чем жив человек. Погружение в сонный быт этого южного приморского города постепенно окутывало и нас обаянием беспечного провинциализма,  которому неизвестны столичные идейные страсти,  ожесточенные интеллигентские споры на кухне.  Оказалось,  что и следов потерь от войны и репрессий не осталось.  Ни нищих,  ни голодных,  ни недовольных.  Все,  что мы видели и слышали,  укрепляло мысль о благости и незыблемости СССР.

На заводе работа неспешная,  зарплата небольшая,  прожиточный минимум,  но зато постоянная, без всякой там западной угрозы безработицы.  Попробуй,  уволь у нас лодыря.  Фиг с маслом! Регулярные партийные и комсомольские собрания,  соцсоревнование,  доска почета,  политучеба, профсоюзные путевки сплотили коллектив.  Уверенность в завтрашнем дне вселяли известные лозунги,  развешанные на всех заводских стенах:  «Учение Маркса всесильно,  потому что оно верно»,    «Слава КПСС! »,  «Народ и партия едины! »,  «Партия – наш рулевой! »,  «Пятилетку – в четыре года! »,  «Моральный кодекс строителя коммунизма»,  «Под руководством КПСС — вперед к победе коммунизма! »,  «Ленин жил,  Ленин жив,  Ленин будет жить»,  «Претворим планы партии в жизнь! »,   «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»,  «Экономика должна быть экономной».  Вопросы есть?  Вопросов нет.  Писанину эту давно не замечают,  она уже в подсознании.  Никому как бы и не мешает.   Как будто договорились: отдельно,  жизнь отдельно. Мухи от котлет. Привычное раздвоение,  лишь бы не перепутать, где что.  И слава Богу.

Домашняя  жизнь у самого берега теплого моря еще спокойней.  Люди здесь живут в основном в частном секторе,  большими семьями и довольно приватно.  Не мешают друг другу – полугород, полудеревня.   Добротные деревянные дома за высокими заборами.  Во дворах,  однако,  злые собаки,  у причалов – собственные шаланды.  Народ промышляет азовской рыбой и парниковыми овощами.  Можно сказать,  частники,  трудовые куркули.  Не бедствуют.  Их такой полурыночный социализм вполне устраивает.  Горком на эти частнособственнические проявления смотрит сквозь пальцы.  Затевать травлю себе дороже.

Так мы приходим к выводу,  что средний таганрожец – доброкачественный обыватель.  Частная жизнь,  семья для него главное.   Затем лишь – будни и дела завода.  Города же как политического пространства,  как сферы их общих интересов,  как сообщества в их жизни не ощущается. Коммунальное хозяйство,  благоустройство,  перспективы развития – не их забота,  все мимо.  Да, бывают субботники,  майские праздники,  ну,  так это же как повод выпить!  А спроси имя секретаря горкома партии или председателя горисполкома,  да что там этих,  членов Политбюро и то не вспомнят.

Газеты — “Правда” или местная,  где 90% та же “Правда” — читают по диагонали,  не вникая,  чтобы не пропустить что—то важное,  например,  смерть члена Правительства или очередную провокацию загнивающего Запада.  Кино смотрят в основном американское и индийские мелодрамы.   Из советских — комедии.   На стук ворота открываются медленно,  через щелку.  Начинается разговор во дворе,  потом, оживляясь,   постепенно переходит на веранду.  Наконец,  разговорившись,   хозяин командует жене, дочери или невестке:

— Маня,  ну-ка слазь в погреб,  москвичи приехали, про жизнь говорить будем.

И Маня мечет на стол и сизоватый самогон,  и черный кирпич жирной,  надолго застревающей в зубах паюсной икры,  и тяжелые степные помидоры со сладким томительным запахом,  и зеленый сочно хрустящий лук,  и каравай душистого хлеба,  и сало розовое,  прикопченное.  И уже оказывается,  что не мы спрашиваем,  а нас пытают:  как там в Москве,  как Мордюкова поживает и с кем она сейчас,  и не будет ли войны с Америкой.

— А,  давайте-ка в субботу с нами на рыбалку!  Семен тут в затон собирается,  не хотите сходить?

Мы,  конечно,  с готовностью соглашаемся.  Рыбалка – дело серьезное.  Раннее прохладное утро, резиновые сапоги,  брезентовая куртка,  утки в камышах и тишина розовеющего восхода,  которую грех нарушать разговорами.  Кажется, начинаем что-то понимать.

Газеты, радио, телевизор — совсем другое. Там  пульс местной жизни не прощупывается.  На местном  радио – ровно полчаса в день на местные «Вести с полей».  Остальное – «Говорит Москва! » Местного телевидения нет как такового. Поинтересовались в Госкомпечати: город получает на все журнальные киоски города всего три номера «Нового мира»… Еще шесть человек его выписывают.  Понятно,  московские литературные споры сюда не доходят…

А вот и польза от нашего исследования:  Москва дала добро на  эксперимент со средствами массовой информации.  Специальным постановлением разрешено увеличить объемы местных материалов в газетах,  на радио и телевидении. Спасибо Леве,  Льву Оникову,  куратору из отдела пропаганды ЦК и его завотделом  Смирнову,  партийная кличка Лукич. Нормальные вроде люди. Выделены средства на приобретение телевизионного оборудования для собственных передач.  И как по мановению волшебной палочки появились в эфире новые программы:  дискуссионный клуб,  молодежный театр,  хроника  местных культурных событий,  интервью на улицах, вопросы и ответы председателя горисполкома…  И пошли письма.  Письма,  письма!  В магазинах возрос спрос на телевизоры.  Но  и так было видно:  жизнь города обрисовалась на экране как популярная тема.

То же и в газете,  открывшей свои страницы городским материалам. Казалось бы,  какое дело читателю до бюджета  городского жилищного хозяйства?  А вот он и появился.  Почта газеты выросла втрое.  Вдруг потекли, как по команде, крыши,  в квартирах посыпались потолки,  то и дело лопался водопровод,  людям стали мешать свалки мусора во дворах и на пустырях. Читатели указывали улицы, где  отсутствует  освещение,  районы, где не ходят автобусы.  Появились письма  о неблагополучных детях,  об инвалидах.  Люди стали писать о себе,  о своих хобби,  даже о любви.  В очередях  стоять стало интересней:  есть о чем поговорить.  Жизнь города,  можно сказать,  на наших глазах становилась предметом обсуждения,  объединяющим началом. Произошло то, чего не хватало мне в Каратау — вовлечение молодежи в жизнь города. Влияние на принятие решений.  Обыватель умнел на глазах и становился гражданином своего города, малой родины. А в Каратау  ведь и газеты не было. Не говоря уже о телевидении…

Наши наблюдения аккуратно записываем в рабочую тетрадь. Далеко за полночь, потягивая местное вино, вспоминаем дневные впечатления, содержание разговоров, местные шутки, речевые обороты и меткие замечания.   За время жизни в Таганроге город пророс в нашем сознании,  пустил корни и заветвился.  Легко,  взахлеб писался научный отчет, с ощущением важности наших открытий, мыслей и рекомендаций. Мы видели, как изменить здесь жизнь к лучшему. Здесь, значит, везде. Мы были молоды и эмоциональны,  и потому не стеснялись выражений и собственных оценок.

— Как ты думаешь,  каким будет  город,  если стратегию его  развития будут определять сами жители?  – это в догонку тосту за будущее города.

—  Есть по крайней мере три варианта:  развивать здесь всесоюзный курорт,  строить крупный морской порт и оставить как есть – простую  степную вольную жизнь с огородами,  рыбой,  садами, почти натуральным хозяйством.

 Так затевался серьезный разговор.  Кто вообще определяет судьбу наших городов,  векторы их экономического и культурного развития? Кто придает им неповторимый облик и притягательность для туристов и писателей? Люди, которые их населяют.  Пока же мы видим,  что горожане в этом не участвуют… Все делается по “указивкам» из Центра, из Госплана. А Госплан откуда их берет? Из ЦК КПСС, производящего постановления и указы.  А хотелось бы, чтобы решали сами горожане. Таковы в общем наши рекомендации по итогам исследования.

Семь докторов наук на кафедре идеологической работы раздраженно вымарывали  страницу за страницей нашего вдохновенного отчета. Зарвавшихся социологов учили уму-разуму на заседании кафедры идеологической работы:

 —  Вы куда нас втягиваете?  Ваши идиотские рекомендации ставят под удар весь коллектив кафедры.  Линию партии проводить надо,  социологи хреновы,  а не романы крутить с местным населением. И вообще, ЦК КПСС уже положил конец сомнительным экспериментам с местными средствами массовой информации.

Откуда только они узнали про девушку, которая появилась у Любашевского? Да и при чем здесь девушки?   Отчет им не нравится.  Ну, так и говорите.  Мы два года там провели,  видели все своими глазами, вникли в настроения людей.   Нам в ответ партийные философы что-то витийствовали насчет правды на поверхности и истины в глубине.  Энтузиазм наш сдулся,  думать больше не заказывали.

Подтвердилось то, о чем ляпнули на кафедре: таганрогскую газету вернули в прежний формат перепечаток из “Правды”. А вскоре по всей стране прикрыли и местное телевидение под предлогом якобы непрофессионализма. Так мы и поверили.  В Томске руководитель местного телевидения, свой парень в доску,  чуть не плакал, получив очередное постановление, отменяющее предыдущее:

— Такую песню прервали… Только оборудование поставили, людей научили,  интерес, рейтинги поднялись… А они нас… раз, и серпом по яйцам. И чего там нас так боятся?

Что я, командировочный из Москвы, из идеологического центра партии, мог ему ответить? Что дай провинции слово, они потребуют и свободу? Захотят децентрализации? Местного самоуправления? А почему бы и нет, казалось мне.

— Чего хочет КПСС?  — спросил я как-то у Оникова при удобном случае.

— От тебя? — исподлобья посмотрел он.

— Нет,  вообще.

Лев пожал плечами и отвернулся к окну.

Зачем спрашивал? Я же знал ответ! Разные люди работали тогда в ЦК.

— Суди не выше сапога! — как-то бросил мне раздраженно другой партийный чин в том же идеологическом отделе, осаживая за очередное собственное мнение.  Чувствовалось, свои внутри шли разборки. Аппаратные интриги были всегда, но здесь чувствовалось нечто большее, принципиальное. Сталкивались в партийном аппарате разные силы. Кто-то цинично боялся потерять крутую власть с ее привилегиями, кто-то слепо все еще шел к победе коммунизма и истово защищал дискредитированную идеологию. Это с одной стороны, консервативной. С другой были такие, как Лев Оников. Они-то и задумывали таганрогское исследование, раскрепощали средства массовой информации, вводили хозрасчет в экономике и поддерживали социально-критическую струю в искусстве и кинематографе. Но их было меньшинство…

Однако режим явно слабел и разбалтывался. Например, на кафедре обругали,  а в парткоме предложили вступить в ряды КПСС.  За годы комсомольские  у меня скопилось целая пачка рекомендаций от разных членов КПСС. Сколько раз пытался, столько раз и давали по три на попытку.   Сначала  еще в Одесском горкоме комсомола. Там не приняли по причине “политической незрелости” из-за  общения с художниками-абстракционистами и поэтами-диссидентами. На флоте рабочего стажа не хватило. В Каратау, на ударной комсомольской стройке тоже не приняли из-за  статей моих и “неуважения к старшим”.  Теперь,  когда я уже туда не рвался,  вызвали в партком и напомнили:

— На идеологической работе нельзя оставаться беспартийным! — сказал секретарь  веско,  назидательно.

Обязательную рекомендацию дал  скучный,  как канцелярский стол,  партгруппорг нашего социологического кабинета. Признаться, мне уже было все равно,  в партии я или нет.  Иллюзий не осталось.  Если надо, так надо. А честным сегодня можно оставаться и в партии.  И даже получать от этого удовольствие.

Я и получал.  В идеологическом центре КПСС начал я  показывать партийным кадрам лучшие фильмы мирового кино  из Госфильмофонда. Иначе как их посмотришь? А так,  создан кинолекторий в АОН при ЦК КПСС… в целях лучшего противостояния буржуазной пропаганде…  Дмитриев,  неприступный  страж зарубежного отдела Госфильмфонда,  не мог отказать АОН при ЦК КПСС.  Снабжал же он дачи в Жуковке и на Рублевке идеологически вредными картинами!   Вот и у нас лекторий по борьбе с зарубежной пропагандой.  Идея парткому понравилась,  и процесс пошел.  По два фильма каждую пятницу до глубокой ночи. С моим кратким вступительным словом. Годы спустя многие, с кем приведет судьба встретиться, сразу вспоминали тот лекторий с благодарностью и ностальгией.

За несколько лет на Садово-Кудринской аспиранты с педагогическим составом пересмотрели почти всю мировую классику последних лет от “Красной пустыни” Антониони до “На последнем дыхании” Годара и “Заводного апельсина” Стенли Кубрика.  Краткое вводное слово,  чтоб хотя бы режиссера и время выпуска запомнили и три-четыре часа буржуазной отравы в их партийные головы.  Смотрели, надо признать, большей частью с интересом и даже с удовольствеим.  Так что  что-то полезное для партии я все-таки сделал.

Тогда-то и объявились они,  рыцари кино,  московские киноманы.  Откуда они узнают о закрытых просмотрах?  Тесная группка у тяжелых дверей.  Терпеливо ждут.

— Товарищи со мной!  – говорю я вахтеру,  потому что в душе я один из них.  Просто мне больше повезло.

Среди фанатов были интересные люди.  Например,  Толя Латышев.  Анатолий Григорьевич Латышев,  доктор исторических наук,  профессор Высшей партийной школы,  по совместительству бескорыстный любитель и знаток кино.  Неловко было видеть его,  робко выпрашивающим лишний билет или пропуск.  Он знал мировое кино лучше иного киноведа,  вел собственную картотеку,  был источником точных и полных справок по любому фильму.  Специалист по компартиям социалистических стран,  он будет  в числе первых,  кого допустят,  когда откроются архивы.  Не надолго.  Но он успеет.   В секретных архивах ЦК,  в личном архиве Ленина,  наберет он убийственных материалов на целую книжку.  Толя покажет мне истинное лицо нашего сталинского прошлого и людоедские замашки доброго дедушки Ленина,  которые каким—то непостижимым образом десятилетиями воспринимались как само собой разумеющиеся,  как образцы революционной справедливости…

Летом 71-го попал я как—то в Амурск.  Занесла меня туда нелегкая с лекциями и фильмами об Америке.  Я рассказывал о волне антибуржуазного протеста 60-х,  о контркультурной революции и антивоенном движении,  остановившем в конце концов войну во Вьетнаме.  В Амурске,  где с очистных сооружений целлюлозного комбината,  единственного предприятия этого затерянного в Сибири городка с населением 48 тысяч жителей на берегу когда—то великой реки,  несет едкий запах,  от которого першит в горле и останавливается дыхание,  идеи  молодежного протеста в США были приняты к сведению.  После встречи,  видимо,  в знак доверия,  меня водили по территории и тоже рассказывали .  О том,  что привезенное из—за границы оборудование сначала провалялось 5лет под снегом – не были готовы фундаменты цехов.  Потом без французов долго устанавливали, пускали,  ломали,  чинили,  снова пускали завод.

— Почему без французов?

— А потому что дорого!

Решили сами разобраться.  Послали во Францию делегацию.  Вторую,  третью.  5 лет у французов осваивали технологию.  А срок годности оборудования,  то есть его ресурс,  составляет по документам 8 лет,  так как никакой материал не выдерживает больше в такой агрессивной среде. Так что пока учились,  ресурса осталось на три года.  Подумаешь!  Завод работает уже вдвое дольше.  И ничего.

— На предельном напряжении?

— Да,  ладно! На предельном. А что?  Прорвет трубу,  отремонтируем и дальше.  Для этого построили рядом ремонтный завод.  Он работает без остановки.  И завод работает.  Дает 60% плана,  но работает.  Ведь продукция расписана Госпланом по всем предприятиям страны.  Станет завод,  станут типографии.  Они и так уже недополучают,  убытки на сотни миллионов рублей.  Словом,  выжимаем из предприятия все до капли,  так было во время войны.  Потерь не считаем.

Дурдом как норма жизни.  Главное,  люди рассказывают об этом даже как—то весело,  показывают,  охотно объясняют,  лишь удовлетворенно  следя за моей реакцией недоумения и возмущения.   Они и сами не могут ответить на мой вопрос:  почему безропотно сносят этот ужас и живут и работают в отравленном городе – среди кислотных луж,  в клубах ядовитого пара,  в темных цехах,  где из старого оборудования выжато все.  Остались только ржавые трубы и насосы со свищами,  из которых буквально хлещет то серная кислота,  то хлорка – в зависимости от этажа и цеха.  Где техника безопасности?  Почему молчат профсоюз,  комсомол и партком?  Кто защищает права человека в этом страшном городе?  В ответ пожимают плечами:  какие права,  никто ж не держит. Хочешь,  уезжай.  Никто ж не уезжает.  Зарплата,  надбавки,  жилье.  А куда ехать?  Да и на какие шиши?  Вот она,  цена нашей жизни…

Декабрь 1972 года.  Еще командировка ЦК КПСС в Западную Сибирь, в Колпашино.  Едем c новым руководителем нашего Кабинета социологии Валентиной Гавриловной Байковой  изучать эффективность системы политпросвещения на местах.  Вот страничка,  осталась от той поездки: «Едим пельмени из медвежатины,  блины с красной икрой и свежемороженую струганину из стерляди – здесь она называется «чушью»,  смакуем муксуна и нельму.  Так тут встречают дорогих гостей из ЦК КПСС.  На «козле»,  крытом брезентом,  мчимся разогретые нефильтрованным пивом сотню километров по снежному насту к глухому озеру дивной красоты.   Нас уже ждут.  Спорые мужики на морозе в 25 градусов нам варят прямо на снегу уху из сиговых,  и вторичную – из осетра длиной в полтора метра.  Это пока гости балуют себя подледным ловом.    В горячей ухе желтый рыбий жир в полпальца.  Куски осетрины такой же жирной и сочной провожаем водкой из граненых стаканов.  Еда идет споро,  под шутки.  Отвалившись от стола,  бреду по глубокому снегу,  опускаюсь под пышной елкой,  и проваливаюсь в сон,  защищенный от мороза толстой летной курткой и унтами.  Обратно мчимся на том же «козле» под матерные частушки,  которые распевает с лукавой оглядкой на Валентину Гавриловну крепкий сорокалетний секретарь райкома,  бывший летчик. Веселимся,  воскресенье все—таки.

Между частушками говорю ему:

— Какие вы счастливые!  Столько рыбы,  икры!  Какой богатый край!

И тут же в растерянности умолкаю.   Оказывается,  рыбная ловля здесь запрещена,  как и охота. Угощение устроили специально для нас.  Вспоминаю одесские инспекционные поездки по рыбацким артелям.  Вот мерзость!   У горожан этого сибирского городка,  что сто лет стоит на Оби, нет своей рыбы.  Ни в одном магазине.  Здесь,  где люди испокон веков кормились осетриной,  едят привозную,  из магазина,  какую—то простипому и нототению.  Мяса тоже ни грамма,  сам заходил в магазины — пустые полки.  И колбасы нет,  тоже сам видел.

— Мясокомбината нет? — спрашиваю.

— Мясокомбинат есть. — Отвечает веселый секретарь. — Он может выпускать 44 вида продукции. Выпускает всего три.

— Почему? !

— Потому что своих фондов у города нет.  Москва диктует.  В морозильных камерах сейчас более 500 тонн мяса.  Но это неприкосновенный запас,  госрезерв.  Как из Москвы скажут,  так с ним и поступят.

— Все,  что вы едите сейчас, — скажет вечером,  улыбаясь,  Виктор Ильич Зоркольцев, -жители Колпашина не видят.

 И не забывает запереть дверь банкетного зала ресторана,  в котором мы ужинаем, под водку лакомимся «чушью»,  местной строганиной. В нашем банкетном кабинете особая сервировка,  свой ход на кухню,  свои официанты.  Не пойму его интонацию.  Сказано то ли с гордостью,  то ли угодливо, то ли с вызовом.   Но уж никак не с упреком. Привык уже, свыкся?

 И тогда произошел тот неприятный мой спор с Виктором Ильичем Зоркальцевым.  Удивившись тому,  что проблемы,  с которыми с нами делился секретарь,  никогда не выплескиваются на страницы газет,  не обсуждается на партактивах,  я спросил,  почему власть держит население города вдали от действительных городских проблем.

— Скажем,  Горком озабочен тем,  что берег,  на котором строится новый район города,  затопляется рекой,  что местный завод лесозаготовок производит мебель,  которую невозможно вывести,  так как в летнее время все вокруг превращается в болото,  что местные жители не имеют доступа к реке и т. п.  Ведь Колпашево не военный городок,  не запретная зона,  обыкновенная русская провинция. Что ж тут секретного?

Смотрю,  а жизнерадостный  Виктор Ильич как—то смешался,  заговорил о другом,  а сам наклонился к Валентине Гавриловне,  главе нашей небольшой делегации.  Краем уха услышал вопрос:

— А что,  ребята не наши?  Не с партийной работы?

— Социологи,  — пояснила бывший секретарь Горкома Красноярска,  немедленно отмежёвываясь от меня и моих вопросов.

И Зоркальцев сразу осмелел,  поясняя:

— Да разве можно об этом в газету?  Как же вы,  молодой человек,  элементарных вещей не знаете? Это же утечка информации,  вы знаете,  что за это бывает?

Какая утечка?  Куда утечка?  Почему людям нельзя знать,  что  такое госрезерв и почему город не имеет 44 сорта мяса,  если есть свой мясокомбинат?  И вообще,  почему не обсуждать все городские проблемы открыто,  через местную прессу,  например?  Но вопросов больше в тот вечер не задавал.   Только вспомнил еще одну поездку,   в Томск,  где в Обкоме партии снова наткнулся на ту же неоправданную,  необъяснимую секретность.  Мне показывали местное постановление горкома о работе областной газеты.  Нормальное постановление,  ничего особенного.  Но с грифом «совершенно секретно».  Я спросил тогда Валентину Гавриловну,  чего же там такого,  чтобы от людей прятать.

— Да,  это пустая проформа,  — отмахнулась она,  уходя от разговора.  – Для скорейшего прохождения документов.

Как же  хотелось бросить всю эту мутотень, взять и подать заявление и уехать в какую-нибудь глушь и попробовать самому устроить жизнь по-человечески.    Провести,  так сказать,  там  свой эксперимент по разумному жизнеустройству и производству чего-то полезного людям. Желательно,  конечно,  по решению Политбюро,  чтобы не мешали.  Нормальный социализм в одном отдельно взятом месте.

Юрка Пищик искренне удивлялся:

— Тебе что,  твоего Каратау не хватило?  Сказал же тебе Маркс: “Быть чувственным значит быть страдающим..”  Ну, и страдай себе в тряпочку. Молча.

Юра уже остепененный научный атеист.  Папа – генерал КГБ,  курирует АПН,  Агенство печати «Новости».  Добродушный такой чекист:  невысокий,  кругленький,  как ни придешь к ним в гости, отец всегда на кухне,  в фартуке.  Что-то месит,  шинкует,  весь в муке.  Сын, сработанный более грубо, с тяжелым подбородком и закладывающим уши металлическим голосом — веселый циник.  Работает над сборником  высказываний Маркса и Энгельса о религии.  Набрал цитат на все случаи жизни. А что сам думает, никогда не узнаешь. Но добрый парень, товарищ. А жена у него… Тесть мой любит с ним пообщаться, особенно когда он заходит к нам с ней, со своей дородной, притягательно  женственной Риммой.

 Юра Пищик,  Юра Любашевский и я – неразлучная троица в те пустые, тягучие годы.   Мы редко говорили серьезно, в основном прикалывались  по любому поводу — от девиц, привлекающих наше беспечное внимание,  до абсурда собственной трудовой деятельности  в области партийной пропаганды.  Любашевский, один среди нас неженатый, обретался в районе Аэропорта в уютной двухкомнатной квартире, ключ от которой всегда лежал при входе под ковриком. Юра любил собирать нас на бардовские песни в компании молодежи из театра на Таганке и юных манекенщиц из дома мод при ГУМе. В остальное время, которого было много,  каждый придумывал себе занятие сам.

  Я, например, получил заказ на серию статей от журнала “Советская реклама”. Решил разобраться в технологии, психологии и социологии рекламы на Западе.  У нас рекламы не было, и она даже осуждалась, как атрибут капитализма.  Пресловутый лозунг “Реклама — двигатель торговли” ходил как шутка. Глаз покупателя радовали одни и те же вывески:  “Хлеб”.  “Продукты”.  “Мясо”.  “Промтовары”. Ассортимент еще тот, и везде одинаков.  Увидел как-то во Владивостоке ложки нестандартной формы,  так удивился, что купил сразу три дюжины. Для подарков. А что, в самом деле, рекламировать при всеобщем дефиците? Только слушок пройдет, что где-то что-то выбросили, так пока доедешь, и того уже нет, раскупили. Так что реклама нашей торговле ни к чему, даже наоборот, как острый нож в спину. Но заказ есть заказ. Требовалось в очередной раз разоблачить буржуазную сущность.

Начал, как обычно, с критики потребительской психологии,  подкрался к изобилию товаров, неизвестному у нас, и тут же  подверг большевистской критике  конкуренцию между ними. Дальше по делу: чтобы впарить свой,  капиталист придумывает, чем бы соблазнить, и рекламирует, например, не функцию мыла, а его запах, продает его цвет, соблазняет формой, придумывает яркую, оригинальную  упаковку. Разбираю уже профессионально  смысл рекламной идеи, ее отличие от рекламного образа, зрительного и вербального  (в  виде запоминающегося слогана), методы социологического измерения эффективности рекламных кампаний. Говорить о положительном влиянии рекламы на результаты продаж не стал по понятным причинам.   Статьи редакции нравились. Так я стал попутно специалистом по рекламе. Что пригодится в будущем, которого еще никто не знал.

В 1970 году в “небольшой” делегации из трёхсот советских ученых-обществоведов, направлявшихся на Всемирный Социологический Конгресс в Варну, оказалась и наша группа социологов.  И хотя  “курица не птица,  Болгария не заграница”, смена среды общения  и интеллектуального  климата оказалась разительной. Искушение свободой было столько велико, что с моей физиономии, кажется, не сходила эта глупая, блуждающая улыбка. Вот информационная тумба посреди холла. Подходим, читаем записку наискосок:

“По гендерным проблемам группа собирается в № 617 на шестом этаже в 8 вечера”.  Рядом текст на машинке: “Набираем команду для дискуссии против латино-американских троцкистов. У ресторана после обеда”. От руки размашисто: “Играем волейбол:  команды Восток – Запад на спортплощадке возле пляжа.  Без мордобоя! ” Ниже: “Есть желающие смотаться в воскресенье в Стамбул на вашей машине.  Звонить:  312-493.” Крупно красным: “Еду домой через Францию и Испанию.  Могу взять  с собой двух человек.  Вождение и бензин пополам”. Вот какая-то вырезка из статьи. Около нее: “Досуг как средство самореализации личности. Семинар ad hoc.” И так вся тумба по кругу со свежими сообщениями каждый день и час. Наверное, это и значит быть свободным  человеком…

Как легко им здесь дышится,  увидел и  на нашей секции массовых коммуникаций. Стояла жара, советская делегация стойко переносила ее в черных костюмах с галстуком,  а сидевший рядом бородач из Лимы,  к моему изумлению,  неторопливо раздевался,  аккуратно складывая рубашку, потом штаны и носки. Так и сидел в трусах. Я поймал себя на том, что стал принюхиваться.  Еще подумал,  выступать он как пойдет?   Смотрю,  поднял руку и с места:

— Мне кажется,  профессор ошибается,  полагая…

Хорошо, что мы с Любашевским в джинсах. По крайней мере не так выделяемся.   А  председатель нашей секции,  знаменитый французский социолог Жофр  Дюмазедье вел заседание, сидя на подоконнике с ногами.   Он невозмутимо курил трубку и  с подоконника подавал реплики,  руководя дискуссией.  Когда наш шеф, спотыкаясь, сделал свой доклад,  мы сочли свою миссию выполненной,  и дыхание наше стало легким. С  его юной темнокожей женой, вывезенной им из джунглей Амазонки,  мы с Юрой ходили на шлюпке далеко в море, а вечером  не по-детски резвились в ночном клубе с французскими и бельгийскими туристками. Все равно, нашего английского не хватало на участие в серьезных дискуссиях. Так чего ж время терять…

Домой вернулись раскованными и по инерции  еще некоторое время чувствовали себя  по-западному свободными и счастливыми.  Еще подумалось, а разве социализм несовместим с этой свободой?  Но московская действительность быстро поставила все на свои места.  В АОН,  в нашем партийном отстойнике в присутствии  научной общественности Москвы партийные идеологи устроили побоище профессору МГУ Юрию Леваде за его курс лекций по общей социологии.

— Где ленинские принципы научного коммунизма?

— Кто позволил протаскивать в МГУ гнилую буржуазную идеологию?

Стояли насмерть известные философы и академики,  вроде умные люди. Не понимаю этого искусственного противостояния вместо поиска сближения и конвергенции двух систем ради общего блага.   Неужели прав Амальрик:  «Регенерация бюрократической элиты шла бюрократическим путем отбора наиболее послушных и исполнительных. Этот бюрократический «противоестественный отбор» наиболее послушных старой бюрократии, вытеснение из правящей касты наиболее смелых и самостоятельных порождал с каждым разом все более слабое и нерешительное новое поколение бюрократической элиты”.  Но откуда у этих партийных философов такая злоба?

Молчали мы, социологи, учившиеся у Левады, молчали  партийные аспиранты,  молчали все, что только  начинал  что-то понимать в государственном устройстве вообще и в советском обществе в частности.  Сидели поникшие, и только зачем-то Юрка тайком записывал судилище на магнитофон,  спрятанный в атташе—кейсе. Что это? Разгром общественных наук? Как это аукнется в Новосибирском Академгородке, где под руководством академика Татьяны Ивановны Заславской работала группа талантливых ученых в экономико-социологической школе — НЭСШ.  А продолжатся ли  удивительные семинары по средствам массовой коммуникации в Кьярику?  Кто бывал в Кьярику в те годы,  наверное,  помнит,  как студенты на семинарах сидели рядом с учеными,  на равных выступая в дискуссиях и задавая вопросы.  Потом они разбирали стулья и ставили столы для обеда.  Вечером сауна,  гитара,  песни бардов,  «Мастер и Маргарита» в исполнении обаятельного свердловского профессора Льва Когана.

Когда через несколько месяцев  только что ошельмованный Левада,  и его единомышленники Владимир Ядов,  Борис Грушин,  Владимир Шляпентох, снова собрались на семинар, организованный Юло Воглайдом в Тартуском университете, они как ни в чем не бывало продолжали обсуждать запретные темы.  И никого не уволили,  не арестовали,  не посадили.  Странное времена настали. В Тарту что ли переехать?  Или в Академгородок? Хотелось жить там, вдали от сторожевых псов идеологии в резервациях здравого смысла,  только чтобы не подыгрывать выживающей из ума партии — “уму, чести и совести нашей эпохи”.

Но, видно, и там не все располагало к научному творчеству. Недаром Володя Шляпентох, Шляпочка,  как любовно называли его коллеги в 1979 году на всякий случай по еврейской визе покинет наши берега. А в 1983 году важнейший экономический доклад академика Заславской известный как “Новосибирский манифест” будет изъят органами из научного оборота. Духовное развитие мыслящей части общества перерастало рамки идеологии,  и его грамотно тормозили. Потенциал развития разбуженный оттепелью,  затухал.  Застой,  гнилая эпоха кремлевских старцев.   В недрах советского общества потихоньку вызревало другое общество,  нормальное,  здоровое,  демократическое.  Только не успеет, не дозреет оно, и потому не потянет через два десятилетия в постсоветской России тяжеловоз отечественной истории за остальным человечеством, не догонит.  Не доучились мы тогда,  не дали.

  Доучиваться я буду уже в эпоху гласности и перестройки и позже,  когда оставшаяся в одиночестве Россия,  отсеченная от двух морей и вытянутая через болота, через вечную мерзлоту и тундру к Востоку, будет метаться между имперским прошлым и разнузданным капитализмом.  Готовясь к курсу лекций в американском университете “Советская цивилизация:  от Ленина до Путина”,  доберусь  до Ричарда Пайпса и других западных историков,   увижу иной смысл исторических событий, иную интерпретацию известных фактов и персонажей.  Как же не хватало этих знаний наивному социалисту-утописту в морской форме, отдавшего лучшие  годы своей жизни слепому энтузиазму в стране несбывшейся утопии.

Да, в спецхранах академической библиотеки можно было наткнуться и на Амальрика, и на Авторханова, но только тайком, без права цитирования. Если бы отважные диссиденты достучались до страны, мы были бы более подготовлена к повороту, который ждал уже не за горами. Другие люди делали бы перестройку… Но спецхраны наши были на замке. И получится то, что получилось, когда пришла свобода:   «Проводимое десятилетиями планомерное устранение из жизни общества наиболее независимых и активных его членов наложило отпечаток серости и посредственности на все слои общества – и это не могло не отразиться на заново формирующемся среднем классе».  Вот  причина неудач реформ,  которые начнет Горбачев, потом Ельцин и Гайдар с Чубайсом в последней четверти ХХ века…

Спасибо,  конечно,  и за спецхран,  и за Таганрог,  и за столовую,  и за спецполиклинику,  но после защиты я в Академии при ЦК КПСС не останусь,  решил твердо.  Уговаривал ректор,  академик Йовчук:

— Молодой человек,  у вас есть перо.  Партии нужны такие кадры!  Куда вы?  Отсюда выносят только ногами вперед,  по красной дорожке.

Это он после того,  как я поучаствовал главой о культурной революции в его книжке «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина».  Пересказать своим языком ленинские идеи пол-столетней давности было не трудно,  тем более,  что ничего плохого я в них не обнаружил.  Но от одного названия «Кафедра  идеологической работы и пропаганды» уже становилось неловко.   Что-то,  видно, менялось в  общественной атмосфере,  если стало стыдно отвечать на вопрос,  где ты работаешь.

В годы перестройки нелепо погибнет Юра Пищик вместе с красавицей Риммой, до сих пор вздрагиваю от этого страшного факта. Где-то на дорогах Испании рухнет ведомая им машина с головокружительного горного серпантина на скалы.  Обезображенные тела привезут в закрытых гробах в Москву,  и на похоронах,  уже оторванные друга от друга обстоятельствами новой жизни,  мы с другим Юрой будем стоять снова рядом и глотать бесполезные слезы.  Спустя еще 10 лет бурной жизни в бизнесе и в политике тихо и одиноко скончается и Юра Любашевский.  После того,  как похоронит свою единственную женщину,  старенькую больную мать Софью Семеновну,  с которой он никогда не расставался…

Через 50 лет напишет мне в Америку уже по поводу развязанной в 2014 году войны на Донбасе мой друг, гимнаст и ученый-ядерщик Виктор Косогоров,  вспоминая наши идеологические споры между подходами к снарядам:   «Советская власть — это сознательно введенная коммунистами(большевиками) маскировка их (вначале кучки террористов,  а потом разросшейся партии с военизированными охранными структурами) диктатуры.  Крепко сработанная машина,  на славу. Им бы такие «Жигули» делать»…

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *