Календарь статей
Октябрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Сен    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  

Рейтинг@Mail.ru

Мне не пришлось воевать.  Жаль,  не вышло умереть в бою,  что было бы,  наверное,  счастьем для Павки Корчагина.  Время служения много значит.  Да,  я не угодил в тюрьму.  Повезло не сидеть в психушке.  Да,  участвовал в комсомольских стройках.  Да,  народ был для меня высшей инстанцией и мерилом добра.  Да,  сотворил себе кумиров,  но пришла пора,  и я стал презирать и политику и политиков.  Да,  долго гордился историей своей страны из школьного учебника.  Нет,  никогда не был антисемитом.  Не предавал друзей и не лез вперед по головам.  Нет,  не знал,  что советский  социализм – тупиковая ветвь цивилизации и улучшал его,  не подозревая,  что расшатываю лодку.

Нет,  не вышел в 1968-м с героической семеркой на Красную площадь,  не звали.  Не знаю, выдержал бы пытки,  если б пытали.  Но сломленным,  опущенным не жил бы.  Жить выпало  с расшатанным,  раздвоенным,  неуверенным сознанием,  с перепутавшимися ценностями, сбившимся нравственным ориентиром,  тоскуя по революционным идеалам и маясь невостребованной энергией социального творчества.  И Достоевский не разобрался бы в этой путанице. Но что-то все же оставалось в душе, какой-то стержень. И я его берег, как зеницу ока.

В Институт США я попросту сбежал из партийной Академии при первой возможности.  Институт был недавно создан,  считался элитным и мне просто повезло, что Эдуард Александрович Иванян, завотделом внутренней политики США,  бывший дипломат,  проработавший полжизни в США, формировал свой отдел.  Он искал социолога-культуролога со знанием американского кино и телевидения.

— Вы же из ВГИКа? Социолог культуры? Значит,  кое-что про Голливуд и американское ТВ знаете.  Чего не знаете,  наверстаете.

 Вот тут уж не сомневаюсь,  о родстве с семьёй Хренникова и Эдуард Александрович и Первый отдел знали.  Никто не упоминал его имени,  никому Тихон Николаевич,  понятное дело не звонил (он и не знал о решении уйти из АОН),  но вот как-то уж очень все гладко шло.

Итак, Москва,  1973 год.  Неприметный особнячок в Хлебном переулке,  за Новым Арбатом.  Научное учреждение,  где отставные дипломаты продолжают свою разведработу — выдают наверх строго дозированную правду о цитадели загнивающего капитализма.  Загадочные люди,  хорошо знающие два мира – тот и этот.  Многое знали,  но умели молчать.  Что у них на уме,  никто не догадается.  И слушая их выступления на Ученом Совете,  не поймешь,  шутят,  издеваются или вправду так думают.  Игра в бисер.   Мастерство сохранять баланс дозволенного и недозволенного виртуозно демонстрировал сам директор – академик Георгий Аркадьевич Арбатов,  лично редактируя все служебные записки,  шедшие наверх.  Там они исчезали без следа.

Нравы оказались более свободными,  чем в АОН.  В первую же неделю быстроглазая изящная научная сотрудница со стажем заграничной работы предложила проводить ее домой.  По дороге рассказала,  кто с кем спит,   завела меня в подъезд под предлогом исправить ей змейку на брюках.  Я просто не был готов к такому напору,  и дальше змейки дело не пошло.  В принципе ничего плохого,  небольшой  коллектив такие отношения сплачивают.

ИСКАН – место встречи Востока с Западом.  Здесь акулы империализма частые гости.  В зале Ученого Совета в 70-х нередко появлялись живые мишени марксистской критики:   молодцеватый Эдвард Кеннеди со свитой советников,  легендарный Гэлбрейт с докладом о мировой экономике,  даже ослепительная Джейн Фонда.  Голливудская звезда появлялась даже дважды:  сначала с одним супругом — Томом Хэйденом,  лидером студенческого движения 60-х,  потом с новым — знаменитым телемагнатом Тэдом Тернером.  Подал я ей услужливо пальто,  а она вырвала его у меня из рук и рассмеялась:

— Мы,  американские женщины,  сами одеваемся и сами раздеваемся,  сэр!

Искусство задавать вопросы у нас ценилось так же,  как и умение уходить от них.  Доктор наук Володя Лукин,  словно пушку наводивший на собеседника свои очки с толстыми стёклами и заведующий сектором внутренней политики Эдуард Иванян,  всегда говоривший меньше,  чем хотелось услышать,  умели это делать с подтекстом и самоиронией.  Я следил за словесной дуэлью.

В ИСКАНе мои новые коллеги были другими,  более сложными личностями что ли,  и это сразу чувствовалось.   Дипломаты,  международники,  с ореолом секретных миссий и тайных подвигов.  Мне так,  по крайней мере,  казалось.   Финская баня,  футбол,  охота как темы разговоров остались на Садово—Кудринской.  Литературные новинки,  образная  речь,  интерес к искусству,   владение мировой культурой,  вежливые манеры,  взаимное уважение.  Но и здесь о политике ни слова,  хотя она же тут, рядом.  Снова код какой—то?  Жить,  однако,  стало интересней.

Когда Тэд Тернер появится в ИСКАНе в середине 80-х,  я уговорю  Арбатова показать ему поразивший меня новый фильм «Письма мёртвого человека» Константина  Лопушанского.   В малом зале Дома Дружбы народов прослезится потрясённый Тернер,  и я  без спроса у Госкино отдам ему эту кассету.  Тёрнер сдержит слово,  и это мощное  антивоенное послание человечеству через каналы своего телевидения он передаст Америке.  Уверен,  ни Лопушанский,  ни Госкино,  ни чекисты Совэкспортфильма так и не узнали,  каким образом оказалась эта еще не вышедшая на экраны картина на американском телевидении…

Режим работы был свободный:  можно было сидеть и дома и в библиотеках.  Лишь бы во-время сдавал служебные записки и плановые работы в печатных листах.  В институте было всегда многолюдно,  всегда было с кем поговорить.  Еще в институте очень приличная библиотека,  читальный зал,  отличная и дешевая столовая.  Там не только обедали,  там встречались и общались.  Приятно увидеть столько интеллигентных лиц сразу.  Шутки,  обмен новостями,  профессиональные разговоры,  продолжающиеся на рабочих местах.  В нашем отделе появлялся Коля Сванидзе,  заходил сын генсека Юрий Андропов,  друживший с Ириной Петровской.  Эдуард Александрович подойдет,  Юрий стихи свои почитает и тихо растворится.  Леня Берзин.  Не знаю,  что он делал долгие годы в посольстве,  но здесь он любил театр,  не пропускал ни одной премьеры в Большом и разговаривал со мной так,  будто это я сочинил “Гусарскую балладу” или “Много шума из ничего”.

Плечистый гребец и ватерполист, выпускник МВТУ им. Баумана Андрей Кокошин, по спортивному делал карьеру. Аспирант ИСКАНа, младший научный сотрудник, потом ученый секретарь, завотделом военно-политических исследований, потом замдиректора Института, кажется, тоже  симпатизировал мне и даже как-то  захотел помочь продвинуться  по служебной лестнице. Вела эта лестница в ЦК.  С его связями он нашел мне там интересное дельце. Объяснил просто. Мол, надо помочь одному товарищу, который очень любит кино, но чрезвычайно занят на важной работе, написать ему не то книгу,  не то диссертацию. А я как раз тот человек, который ему нужен. И американское кино знаю и пишу неплохо.

— Я говорил ему о тебе. Он заинтересовался сотрудничеством.  Зайди,  сам разберешься,  что к чему.  Может, подружитесь, будете взаимно полезными.

Андрей Афанасьевич масштабно мыслил, масштабно жил. Дальнейшая его жизнь головокружительно увлекательна. Он стал академиком, деканом факультета мировой политики МГУ, секретарем Совета Безопасности РФ, научным руководителем Института менеджмента инноваций Высшей школы экономики Государственного университета… Я же, наверное по глупости, не воспользовался его поддержкой. То ли из-за внезапной лености, то ли по причине  излишней гордости. Упустил шанс подмахнуть власти  и остался при своих.

 Зато хорошо проявил себя на уборке урожая картофеля в подмосковном совхозе.  Аспиранты, которыми меня поставили руководить, видимо, впервые попали в  трудовые будни советской деревни и немало меня насмешили в эти две недели.  Колхоз отвел нам школьный спортзал с набитыми соломой матрасами на полу. Выдал резиновые сапоги,  на которые налипала пудовая грязь осенних размокших полей.  Снимать бахилы на пороге никто не хотел. А полы никто мыть просто не умел. Хотя народ интеллектуальный, между собой некоторые говорили по-французски.  Установили дежурство. В резиновых перчатках тремя пальцами брезгливо держали мокрую тряпку.  С нее стекала грязная вода.  Как ее выжать? Я показал, но никто не мог повторить такого движения рук.  Колхозной еды остерегались. Ели из чемоданов заграничные консервы. На меня,  пившего с видимым удовольствием парное молоко из колхозного коровника,  смотрели с ужасом:  выживет,  не выживет?  Через несколько дней начались побеги.   Из дома звонили родители:  ребенок заболел,  разрешите остаться.   А я,  что?   Оставайся,  ты уже себя показал,  сынок.

Мне же надо было снова учиться. Все сначала, как еще недавно во ВГИКе. В голове мешались остатки идеалов социализма без частной собственности  с его реальной кровавой историей,  открывалась капиталистическая Америка с ее гражданской историей, политическим строем и демократической культурой. Как-то я снял с библиотечной полки  старую книгу и раскрыл наугад:  «Соберите сотню американцев в любом месте за пределами людской жизни.  Они немедленно заложат город, составят конституцию штата и направят в конгресс петицию о вступлении в союз.  К тому времени двадцать пять из них будут избраны кандидатами в члены парламента».  Это Алексис де Токвиль “О демократии в Америке”.  Классика.  Великий француз,  более 150 лет назад удивившийся размаху социально—политической самодеятельности американцев,  писал:  «Если что—то задерживает уличное движение,  соседи немедленно образуют совещательный орган,  который и устраняет причину затруднений еще до того,  как официальные власти примут соответствующие меры».

Вот что должно было быть частью нашей школьной программы:  Алексис деТоквиль,  «О демократии в Америке»!  Но о нем мы ничего не знаем,  зато унтер Пришибеев с его знаменитым «Больше трех не собираться! » до сих пор у нас в крови.   Потому что мы в Зазеркалье.  Или за железным занавесом,  кому как приятнее.   Со времен первых царей на Руси  все  – и земля и смерды,  и бояре считались и были царской собственностью.  Награждал и карал без спросу.  Помазанник божий,  он над законами.  Какая там конституция… Европейский монарх все же  сам подчинялся законам.  Отличие казалось бы несущественное,  пока не придется осознать его уже в XXI веке умом эпохи глобализации,  снова попавшим в ловушку…

Так что наше отношение к жизни иное.  Скажем, если что-то вдруг задерживает в нашей советской повседневности уличное движение,  это что-то обходят стороной,  считая,  что,  значит,  так оно и надо.  Или, говорят: а что я могу сделать?  И опять же обходят стороной.

Другой автор с той же полки – пастор Сол Алинский,  прославившийся организацией  социального протеста в США периода Великой Депрессии в «джунглях» Чикаго.  Так я узнал о тактиках прямой демократии.  «Заря для радикалов» — библия  рабочего  движения  в США тридцатых годов стала моей школой низовой демократии.     От Алинского я впервые узнал о гражданском обществе как  реальной силе – противовесе  государственно—монополистическому монстру.   El pueblo unido jamas sera vencido!  «Когда народ един,  он непобедим! » — этот чилийский гимн эпохи Сальвадора Альенде  вытеснил из моего сознания устаревший  Интернационал.  Нет,  я еще не был противником социализма,  так как по—прежнему считал частную собственность и безграничное стремление к прибыли грехом жадности  и верил в коммунизм,  которого никто еще не видел и в этом была его притягательность.

Еще одна цитата из  Гарри Бойта,  чью книгу  «Революции на задворках»  (The Backyard Revolution — Understanding the New Citizen Movement by Harry Boyte) я просто разобрал на цитаты:  «Творчество миллионов,  созидающих в микросреде современного американского капитализма альтернативные его корпоративной природе институты, выходит за рамки эгоистических,  индивидуалистических устремлений в сферу гражданской активности пусть небольшого,  коммунального,  местного масштаба,  но оно имеет огромное значение для формирования нового коллективистского сознания и играет  роль школы политической демократии».

Я же не расстанусь с этой мыслью,  и в будущем в какой-то момент она увлечет меня в строительство гражданского общества в постсоветской России.  Пока в небесах будут грохотать громы и сверкать молнии большой политики,  внизу,  в корнях травы я буду тихо копаться и выращивать первичные структуры демократической культуры,  без которой самые прогрессивные политические институты, как известно, не работают. И буду уверен, что участвую в большой политике.

Я спорил со своей старшей сестрой, делясь своими открытиями.  Маргарита,  увидевшая свет в 1932 году,  была плодом сталинской эпохи,  ею могли бы гордиться и семья и школа.  Позитивный пример честного порядочного советского человека,  не сующего нос в политику.  То,  что социализм,  как бы дурно он себя ни показал,  самый лучший передовой строй на планете,  у неё не вызывало сомнений.  Ее максимализм,  обращенный на себя,  заставил медалистку бросить одесскую консерваторию,  взять еще один барьер — московский институт имени Баумана и приковать себя без всякого особого на то принуждения к кульману в одном из московских почтовых ящиков до самой пенсии.
Характер редкой целостности и воли, перемолол двух мужей и собственную дочь, воспитал в строгости и прилежности внука, живущего с ней под одной крышей в хрущевской многоэтажке размером в 29 кв. м. вместе с кошками, собаками, белыми мышами и одно время с петухом, обретавшимся под обеденным столом на кухне. Раскладушка для гостей, мешки крупы,  сахара  и муки на крайний случай, авоська всегда в кармане, велосипед в прихожей… Абонементы в Большой и в консерваторию на год вперед…

«Жигули»,  доставшиеся ей от меня,  она уже не осилила,  и машину вместе с ракушкой украли не то год,  не то полтора года спустя.  Но энергии все равно через край.  Чтоб не скучать,  купила под Москвой — сарай с огородом. Тут же посадила картошку,  лук,  морковку, петрушку, сельдерей. Сарай кирпичами обложила под самую крышу,  потом изнутри деревянные стенки выбросила,  печь поставила — вот и дача. Еще и с чердаком. Летними душными днями ездит каждую неделю в электричках и автобусах три часа туда, три обратно,  а с собой в кошелках  двух кошек и собакувозит,  не оставлять же в городе,  не бросать же за городом…
Она не заметила перестройки,  стойко перенесла обнищание,  так как во все времена жила без излишеств.  Она все-таки была технарем больше,  чем гуманитарием,  ибо ее литературой для чтения всегда оставались статьи о научно-технической революции,  астрономии,  изотерике и информатике. Рита скептически относилась ко всему,  что я делал по жизни,  убежденно не воспринимала мою Америку и вслед за путинской пропагандой винила ее во всех наших бедах.  Наши споры заканчивались обычно ссорами.
Она жила в социализме как улитка в ракушке,  не желая знать ни про ГУЛАГ,  ни про ограниченные контингенты советских войск заграницей,  ни,  про диссидентов и уж тем более про неэффективность нашей плановой экономики.  Соблазн простых лозунгов владел ее умом. Когда она  выйдет на пенсию,  уже в новой России,  вдруг вернется  к музыке.  Не сидеть же без дела!  Взяла учеников,  придумала свою методику обучения,  книжки ее детские будут выходить и переиздаваться. 

Ближайшая цель жизни поднять внука побудила ее найти себе работу курьером в какой—то фирме.  целый день в метро и в автобусах развозит документы, надежней курьеров в той компании не было,  еще бы,  кандидат наук с издевательской пенсией.  Внука подняла и музыке научила,  и петь и играть,  и Первый Мед закончить.  Все поднимала,  поднимала внука,  он уже и институт закончил и аспирантуру,  и докторскую защитил,  а она все на черный день будет откладывать по копеечке.  А сама ждет катаклизмов,  конца света,  паранаучные статьи про внеземные цивилизации читает,  готовится.

Из Франции привезу заказанный ею самокат с моторчиком,  она просила,  чтобы не тяжелый,  чтобы можно было заносить самой в автобус и в метро… ей 80 лет,  она меня учит:  ты делай себе массаж возле глаз,  вот так,  а то у тебя морщины уже побежали,  смотри,  вот у меня — и показывает,  как,  а у самой румянец во всю щеку,  ну и что,  что прошлым летом обнаружен рак,  она отмахнулась и поехала дальше развозить пакеты,  смотри,  говорит,  какие у меня икры,  это потому что я много хожу,  таки да,  каждый день с 6 утра,  а потом — занятия музыкой с разными детьми в разных концах,  а в книжках  диски с такими песнями ее лирическими,  что впору самому запеть,  и на жизнь не жалуется,  никогда о болезнях,  все ищет кому бы еще помочь,  и все советскую власть хвалит.  И надо будет противотанковые рвы — снова будет среди первых.   Идеальный советский человек,  лучший продукт системы развитого социализма.

Споря с сестрой и с самим собой  я продолжал учиться благодаря щедрости государства, которое  мне еще и платило зарплату старшего научного сотрудника за опасное для него удовлетворение моего любопытства. Но конечно, ИСКАН — не кухня, где можно и пооткровенничать. Здесь свято соблюдалась политкорректность. Тем не менее ИСКАН слыл либеральным институтом, но был полезен как мозговой центр для тех, кто принимал в нашей стране решения.

И я старался быть полезным. Поскольку был знаком с техникой контент-анализа текстов кинематографических, предложил применить ее к анализу газетных текстов с целью раннего обнаружения главных тенденций американской большой политики.  Кокошин как технарь поддержал идею, Иванян придал мне несколько сотрудников —  “читчиков”, которые стали внимательно читать каждый свою газету и  вылавливать повторяющиеся темы, внутри тем — оценочные суждения, отдельные ключевые понятия и имена. Работа не сложная, даже увлекательная. Что-то вроде аналитиков секретного отдела ЦРУ. Был такой американский фильм “Три дня Кондора” с Робертом Редфордом в роли секретного агента, который говорит о себе: “Я не агент, я просто читаю книги”.

Так вот, мы просто читали газеты. И уловили конец разрядки международной напряженности раньше, чем  об этом заговорили эксперты.  За полгода до того, как ее конец стал признанным фактом.  Почему этот метод не стал одним из направлений работы Института, не знаю. Куда дел нашу записку Арбатов — тоже не знаю. Пошла ли она наверх,  осталась ли на его столе,  ушла ли в спецхран на разрезание? Наш шеф тонко улавливал капризы заказчика. Во всяком случае заказа на использование количественных методов в анализе американских СМИ больше не поступало.

Ну, и ладно. Зато  в журнале «США:  экономика,  политика,  идеология» появился интерес к теме кризиса в голливудской киноиндустрии, к социальному кинематографу американских независимых.  Сначала маленькую информационную заметку взяли, потом аналитическую статью, потом стал печататься почти в каждом номере этого серьезного академического издания.  И понял, что мне это действительно интересно.  Вот с какого конца я начну открывать для себя Америку. С тех пор писательство, аналитическая публицистика станет основным занятием в моей жизни.

Главный редактор,  добрейший Борис Романович Изаков,  в свои  восемьдесят с лишним терпеливо возившийся с незрелым автором,  учил писать,  не зарываясь.  То была  прекрасная школа.  Трудно было поверить,  что этот человек,  терпеливо и вежливо беседующий со мной,  легендарный партизан,  разведчик,  живущий много лет с протезами вместо  ног.  Он поддерживал мои старания понять американское кино как щуп общественных настроений.  Например, он соглашался с тем, что  бешеный успех брутального посредственного фильма “Рокки” с Сильвестром Сталлоне  в роли безвестного боксера, пробивающегося к успеху упорством тяжелых кулаков, угадывал приход новой эпохи рейгановского неоконсерватизма  после либеральной революции 60-х.

   Можно ли по фильмам понять другую страну? С помощью острой на язык, умной американской кинокритики часто удавалось обнаружить связь общественных настроений с  капризами большой политики  и голливудской продукцией.  Мне помогала американская знаменитая социально чувствительная  Полин Кэйл из журнала «Нью—Йоркер». Именно она умела, как никто, видеть в фильмах лакмусовую бумажку общественных настроений,  которые фильм подхватывает и делает видимыми.  С другой стороны она показала,  как иной фильм,  уловив тенденции,  перехватывает их и возвращает публике усиленными  отношением автора. Кино в свободном обществе из мухи делает слона,  чтобы получше рассмотреть и понять,  как того слона приручить.  Напрашивалось сравнение: у нас в кино и мухи не летают:  цензура  их прихлопывает сразу,  как будто этим они решают проблему.

Вдруг стало очевидным и то, как воспринимаются американские фильмы нашим советским зрителем — совершенно вне контекста реальности. Выдернутые из американской жизни, которую мы не знаем, выпущенные в советский прокат спустя годы с момента их производства (отработавшие стоят дешевле), они входят в наше сознание так, как их подают советские кинокритики.    Взять хотя бы фильм Сиднея Поллака «Какими мы были».  В этом оскароносном,  трогательном  фильме о любви и политике,  о чести и совести в эпоху маккартизма громко прозвучало противоречие эпохи, как его понимали американцы:

— Люди,  их простые радости,  обычная человеческая жизнь важнее принципов!  – это слова влюбленного в еврейку и коммунистку Кэти преуспевающего голливудского сценариста Хаббала,  в исполнении Роберта Рэдфорда.

— Нет!  Как ты не понимаешь?  Люди это и есть их принципы!  –  отчаянно кричит неистовая Барбара Стрейзанд в роли Кэти. Принципы для нее выше человеческой жизни. В этом столкновении взглядов на жизнь советская цензура узрела нечто поучительное, но поскольку в США зритель был на стороне героя Рэдфорда, надо было сместить акценты.  В СССР,  где по принципам уже давно звонит колокол, фильм вышел в  прокат под идиотским названием «Встреча двух сердец» и не оставил никакого следа в памяти зрителей.  Понятное дело…

Погрузившись в поток американских фильмов, которые мне удавалось вылавливать не только в прокате, но и на просмотрах во ВГИКе, не переставая читать и переводить, я постепенно накапливал материалы для книги. Но вышло так, что сначала мне попались в руки сборники статей американских кинокритиков — ежегодные Антологии гильдии кинокритиков конца 60-х — начала 70-х. Читались статьи взахлеб. Вот это кинокритика, не чета нашим скучным киноведам с их статьями для них самих. Полин Кэйл, Джудит Крайст, Пол Циммерман, Эндрю Саррис, Чарльз Чамплин… Собрание блистательных журналистов этого пожалуй ярчайшего десятилетия американского кинематографа, осмысливавших социальные взрывы и массовые движения Америки в увеличительном зеркале фильмов нового поколения, в картинах Копполы, Брайана де Пальмы, Скорсезе, Спилберга, Богдановича, Поланского, Поллака, Шлезингера и других независимых режиссеров.

Я их читал и удивлялся:  где-то я видел эти фразы,  целые абзацы,  но на русском языке.  Наконец, сообразил:  видел их я в  статьях некоторых советских киноведов, только без без кавычек и ссылок. Как их собственные мысли. Какое, однако, нахальство! А тут как раз старый приятель  Влад Костин,  балетоман и эстет,  неизвестно каким образом залетевший когда-то изящной бабочкой в АОН,  а теперь  порхавший в издательстве «Прогресс»,  сказал как-то сидя у нас дома и попивая кофе — просто так,  от нечего делать:

— А почему бы нам,  мой юный друг (он был старше на три года,  но уже побывал в Индонезии переводчиком,  попал там в антикоммунистическую резню,  едва унес ноги и знал много всякого),  не придумать чего—нибудь оригинального для прогрессивного издательства «Прогресс»?

И тут вспомнил я про нахальных кинокритиков и захотелось мне выбить это красноречие из их рук.

—  Оригинальное есть! Абсолютно оригинальные статьи прогрессивных американских кинокритиков о социальном кино США.

Тут же и придумали структуру сборника, по основным темам американской жизни 60-х и 70-х.     Было тут же выбрано около 80 звездных рецензий на 40 лучших фильмов, по две на  каждый, чтобы  представить два разных взгляда – либеральный и консервативный. Так мне хотелось.

Влад встретился с главным редактором. Тот  выслушал и сказал:

 — Рисковые вы ребята. Что ж, попробуем. Только условие: книга должна быть  с комментариями автора-составителя,  которые представляли бы нашу идеологическую позицию.

Соперничать со звездами журналистики из «Нью—Йоркера» и «Нью—Йорк Таймс»?  Я струсил и заколебался. Хотя язык, которым они говорили, их суждения и взгляды были более понятны и близки, чем витийствования отечественных кинокритиков, старавшихся не выходить за рамки анализа киноязыка в сферу, где кино сочленяется с реальностью. Просыпался азарт, и Влад это почувствовал:

— Поезжай куда-нибудь в глушь и забудь обо всем. Просто беседуй с коллегами. Будь свободен.

— Вот тебе путевка в Дилижан, в Дом творчества композиторов. Отец заказал. Езжай и пиши. Один.   Там золотая осень и тишина в горах,  — вдруг как-то вечером объявила Наташа и этим покончила с сомнениями.

   Дилижанс утопал в золоте осеннего леса. Под окнами домика глубоко во впадине бежал живой ручей, шуршал ковер сухих листьев под ногами. Я бродил по лесу, вдыхал влажный осенний воздух, всматривался в шафранную даль гор и думал над каждой фразой. Постепенно обретал речь, чему способствовали звонки из Москвы. Влад звонил почти ежедневно,  слушал написанное, хохотал,  поощрял,  острил,  восхищался,  и это было стастье. На всякий случай я осторожно спрашивал его, не глупо ли получается. В ответ хохоток:

— Если будет очень глупо,  я тебе скажу.

Так я понял, что могу и буду писать.  Не петь,  не рисовать,  не актерствовать,  не режиссировать,  не командовать,  не изучать звезды,  а писать.  Не романы сочинять, а  просто думать вслух о том, что меня беспокоит, волнует. Не бояться собственных мыслей,  отдельных от цитат и чужой колеи, оказалось вполне возможно. Если не дурак, то получится, сказал же однажды тесть. В общем, получилось. Читателю впервые была представлена панорама американского кино бунтарского десятилетия глазами американских кинокритиков разных взглядов с моими вводными статьями к каждой главе и отдельными заметками по фильмам. Разумеется, не по всем, а лишь по тем, которые удалось посмотреть.

 Книга «На экране Америка» вышла в 1978 году в твердой обложке цветов американского флага,  с черным обрезом по краям — просто шикарно по тем временам.   С полок магазинов ее смели за несколько дней.  В Доме книги на Арбате впервые в жизни я раздавал автографы.  В книжном киоске Дома кино в очереди за ней писали номера на ладони.  У Сергея Апполинарьевича Герасимова был номер 27. Во всех газетах и киноизданиях готовились статьи, о чем автор был уведомлен своевременно.

Известный кинокритик Брагинский,  уважительно, под локоток, отведя меня в сторону в фойе большого зала на Васильевской, спрашивал  почему-то шепотом:

— Как вам это удалось?  А можно мне так же сделать по итальянскому кино?

— Конечно, можно! — весело ответил я мэтру. И очень ошибся. Потому что  через неделю разразился скандал.  На заседании коллегии Госкино красивой книгой с черным обрезом по краям страниц тряс над головой разъяренный Камшалов.  Председатель Госкино, и кричал что-то об идеологической диверсии:

— Кто посмел?  Кто позволил расхваливать американские фильмы,  которых мы не пустили в прокат?  Значит,  были у партии причины?  Кто дал право рекламировать то,  что советский зритель не видел,  не видит,  и не увидит никогда?

Тут же слетели все готовившиеся рецензии. Продажи прекратились. Остатки тиража от 30 тысяч экземпляров были отправлены заграницу, братьям в соцлагерь.  Такой, оказывается,  у нас такой социализм,  товарищ Камшалов.  С человеческим лицом.  Это когда левая рука не знает, что делает правая. Внимательней надо быть, Александр Иванович…

Что и говорить,  автор пережил краткий приступ тщеславия.  Особенно эффектно книга была представлена в ИСКАНе. Тогда как раз случилась раз в пять лет  переаттестация на старшего научного сотрудника.  Мой тогдашний шеф профессор Юрий Александрович  Замошкин, не очень жаловавший кадры Академии общественных наук при ЦК КПСС и не находивший места теме кино в своем отделе внутренний политики  в конце концов, вынося свой вердикт, вытащит из портфеля здоровенный том в сине-белой обложке и хлопнет им по кафедре:

— Ну,  как его не переаттестовать,  если он успел за год ничегонеделания в Институте выпустить такую книгу!  Я всегда говорил,  что нам нужен отдел культуры,  чтобы такие книги выходили планово,  а не выскакивали,  как черт из табакерки.

Седые и лысые головы членов Ученого Совета сначала оторвали подбородки от груди,  разглядывая книгу,  потом разом повернулись в мою сторону.   Голосовали единогласно.

 Мой тесть,  проглядев толстый том,  сказал:

— Брось заниматься ерундой,  садись и пиши.  Пиши книги.

И позвонил в Союз кинематографистов идеологическому секретарю Александру Васильевичу Караганову.  За ужином сказал мне:

— Пиши заявление в Союз кинематографистов.

А я думал,  он меня не замечает.

Где ты теперь,  Влад?  Потерялись следы моего редактора,  научившего меня не бояться самого себя.  А книга осталась.  И давно стала раритетом.  Спасибо тебе,  хороший человек, мой друг, меломан и романтик Влад Костин…

Словно какой-то невидимый рубеж был взят этой книгой.  На обложке 1978 год.  Зрелость,  значит,  наступает в 37?  Поздно в нашем болоте созревают овощи.  В киевском киножурнале моя статья была признана лучшей статьей года.  Серия статей с продолжением печаталась целый год в журнале “Киномеханик”,  потом в “Молодом коммуниста” статьи тоже шли  серией.  В ИСКАНе теперь я не чувствовал себя изгоем, случайным человеком.

— Игорь,  народ хочет хлеба и зрелищ!  — сказал мне как-то председатель месткома, вежливый и всегда одетый с иголочки Виталий Зволинский.  И предложил  в месткоме заняться культурным досугом сотрудников, используя свои семейные и профессиональные связи. Натура требовала мелкого хулиганства, предложение было кстати. И пошло, поехало.

  Жванецкого?  Легко!  Романа Карцева?  Да,  завтра же!  В зале Ученого Совета на вечерах не протиснуться.  В первом ряду члены Ученого Совета.  Хохот колышет люстру.  Застолье в уютном кабинете Георгия Александровича Арбатова как жанр духовного общения ученого сообщества с деятелями культуры.  Диму Брянцева с его очаровательными балеринами?  Пожалуйста!  Молодой талантливый балетмейстер Дима  Брянцев  из Питера как раз ставил «Гусарскую балладу» в театре Станиславского и Немировича-Данченко. Начитавшись «Дивертисмента» Вадима Гаевского, я полюбил балет и тихо сидел на скамейке,  отражаясь в зеркалах репетиционного зала.   Кому ведомо чудо преображения потных и усталых женщин в невесомых, летающих балерин, тот поймет  мой восторг.

Дима привел  в ИСКАН в предновогоднюю ночь Эльзу Липу и еще десяток участников их новогоднего капустника.  Фурор!  После капустника уже привычное застолье с гостями. Блеск ответного остроумия пленял доверчивых балерин, не часто попадавших в круг столь уважаемых политических аналитиков и профессиональных демагогов.

Сам Дима,  брутальный и простецкий по характеру,   в перестроечные годы финансовых авантюр втянутый какими—то «друзьями» в бизнес,  улетит как—то на два дня по делам в Прагу и не вернется.  Его видели выходившим вечером из отеля и садившимся в чужую машину.  И все.  Через несколько лет найдут его истлевшее тело в лесу,  в 15 километрах от города… Эх,  Дима,  земля тебе пухом,  мой добрый товарищ!

В гостях у нас побывал и Элем Климов, недавно потерявший любимую жену Ларису Шепитько,  режиссера  гениального фильма “Восхождение” и сейчас завершающий ее незаконченную работу “Прощание с Матерой”.  Я еще не знал,  что мы будем работать с ним в пик перестройки,  станем друзьями,  и он подарит мне свою “Книгу о Ларисе Шапитько” с надписью:  “Дорогой Игорь!  Дарю тебе эту книгу с самыми дружескими чувствами”. В ИСКАНе  печальный Элем рассказывал нам в тот вечер подробности этой жуткой смерти из-за заснувшего за рулем шофера,  отвечал на вопросы  о работе над незаконченным Ларисой  фильмом “Прощание с Матерой”.  Умел наш коллектив и шутить,  смеяться,  но и чувствовать,  так сказать,  жанр общения,  в этом была и наша прелесть.

Вот с Плисецкой вышел конфуз.  Майя Михайловна долго рассказывала о балетной семье Мессереров,  о маме Рахиль Мессерер,  которая,  кстати,  еще в 20-х играла с сестрой Клары в немом кино.   О своем брате Азарии,  который числился до моего появления официальным женихом Наташи.   Много говорила  о творчестве Родиона Щедрина,  язвила по поводу руководства Большого театра, критиковала состояние советской музыки.  Когда она дошла до Тихона Хренникова,  пренебрежительно обозвав его музыкальной посредственностью,  я понял,  что на этот раз перестарался.  Ловил на себе недоуменные взгляды и пожимал плечами.  Бывает.

Дома мой огорчительный рассказ не вызвал никаких эмоций.   ТНХ молчал и продолжал прихлебывать свой вечерний чай.  А Клара разъяснила ситуацию:

— Она же хулиганка,  это всем известно.  Да и Родиона не было рядом,  он ее сдерживает.  Конечно, если бы она сообразила,  что ты в зале,  была бы поосторожней.  Когда она перед публикой,  ее заносит.

— Забудь об этом.  Ерунда.  – буркнул ТНХ и действительно тут же забыл.  Или сделал вид…

В 1986 году уже под самую перестройку коллектив Института смотрел в Доме композиторов бесшабашный фильм Юрия Мамина «Праздник Нептуна». Здоровая самоирония по поводу некоторых черт русского характера пришлась ко двору.  Арбатов от смеха сползал со стула.  Многие смеялись до упаду,  понимая и без бремени  серьезных разговоров,  что фильм знаменует начало какой-то новой, более свободной и здоровой жизни.

Описывая те тягучие годы застоя, не могу сказать, что жил скучно и уныло, как вся страна. Грех жаловаться. Тем более, что нашлось и еще одно интересное  занятие — публичные лекции. Причем сразу в трех советских специализировавшихся на образовании взрослых учреждениях. Во-первых, Бюро пропаганды советского киноискусства, кормившее актеров, режиссеров и кинокритиков неплохими заработками. Во-вторых, Всесоюзное Общество Знание, рассылавшее лекторов по своим отделениям во все концы Советского Союза. Платили меньше, спрашивали строже вплоть до кратких аннотаций к каждой теме. В-третьих,  система обязательных политзанятий:  университет марксизма-ленинизма, который должны были посещать все служащие и сотрудники особенно так называемых идеологических учреждений.

Я объездил всю страну  от Прибалтики до Владивостока.  Темы про американское кино были популярны везде,  ибо десятка американских фильмов  в год в советском прокате,  да еще и  старых,  зрителям было явно недостаточно. Хлебное,  надо сказать,  это было занятие.   На лектора продавались билеты,  как в кино,  и половину от сборов тебе честно отдавали  директора кинотеатров засаленными трешками за чашкой чая с нарезной колбасой.  Выходило три—четыре месячных зарплаты за две недели.  Азарт находил в том, чтобы,  выступая иногда четыре раза в день с той же темой,  ни разу  не повториться.

Некоторые ходили за лектором из зала в зал:

— Почему вы везде разное рассказываете?

 А это была игра такая, не повторяться, чтобы самому не скучать.  Какой же это кайф  -взять зал за горло,  лишить даже возможности отвлечься,  заставить следовать за твоей мыслью,  пока ты раскручиваешь ее и держишь эту напряженную тишину.  Так пролетает час,  другой… Крик души и экстаз мысли. Иногда подходишь к опасной черте, балансируешь на грани дозволенного,  и с трепетом ощущаешь,  как зал напрягается,  балансируя вместе с тобой.  И тогда тебя ждет награда.  Во Владивостоке зал в три тысячи зрителей бисировал после выступления лектора.  Не известного режиссера, не популярного актера. Лектора! Не смолкают аплодисменты, ты стоишь на сцене,  в горле ком и непрошенные слезы.  Что еще я мог сделать,  чтобы оправдать свою жизнь?

Разве что написать еще книгу?  За эти годы набралось  немало интересного  о либеральных 60-х и консервативных 70-х годах Америки. Что-то нащупывалось и в “Роки”, и в “Смеющимся полицейском”, и в “Жажде смерти”, что имело прямое отношение к переменам в жизни этой динамичной страны.  Мне порой казалось, что именно фильмы подхлестнули разворот общественных симпатий от либеральной эпохи к неоконсерватизму. Или Голливуд просто первым почувствовал, куда качнулся маятник  общественных настроений  и подхватил их?

Режь-клей-рви-вставляй — докомпьюторная технология вынуждала напрягать память и работать не разгибаясь над горой бумажных листов и пишущей машинкой. Выдыхался, бросал, злобно ругал самого себя,  снова набрасывался на уже написанный текст, отсекая от него лишнее, ощущая нехватку каких-то логических переходов, стыков, слов, фильмов,  имен, знаний в конечном счете. Тогда бросал машинку, брался за книги, рыскал по статьям, ища в них поддержку. Увы, советская литература заводила сразу же тупик, гасла мысль и охота писать. Тогда хватался за американских авторов и, вздыхая, брал в руки толстый англо-русский словарь. Спасибо, дома никто не мешал. Сказала же теща: пиши! Вот и писал.

Рукопись приняли в издательстве «Искусство» без вопросов.  Хотя сопоставление трех динамичных и постоянно ускользающих смысловых слоев — политики правящих кругов,  художественных фильмов и общественных настроений редактору еще предстояло сверить с идеологическим часами цензуры.  Мне же просто самому хотелось разобраться,  что там на что влияет.  То ли аудитория своими настроениями влияет на авторов и через их фильмы на власть,  то ли авторы испытывают аудиторию,  проверяя на ней политику власти.  В СССР подобный методологический прием не применялся.  На территории реального социализма он не работает,  ибо в стране Советов кино лишь «величайший пропагандист».  В аннотации читаем:  “В книге показано,  как в фильмах США 70-х и 80-х гг.  отражается повседневная жизнь страны,  ее бытовые и социально-политические стороны”.

Издательская политика сыграла все же с книгой злую шутку. Она вышла в одиозной серии “Империализм без маски”.  Что ж, дареному коню в зубы не смотрят,  главное,  содержание.  И в 1987 году книга «Америка на пороге 80-х, Голливуд и политика» появилась на прилавках книжных магазинов страны. В сборнике обзоров новой литературы ИНИОНа в статье неизвестного мне обозревателя она была названа докторской диссертацией. Чем неизвестный рецензент не только польстил автору, но  и убедил в том, что  вот и защитился.  Много ли надо “бедному еврею”,  как говорили в Одессе,   для полного счастья?

Зато в далеком будущем придет отклик,  который позволит мне сегодня не стыдиться тех лет:

“Если я правильно понимаю,  то пишу я сейчас Игорю Евгеньевичу Кокареву,  человеку,  без упоминания имени которого не обходится ни одна моя беседа с нынешними,  как говорится,  «подрастающими«,  «идущими на смену нам«,  пишущими молодыми людьми,  когда они,  эти молодые,  спрашивают:  а что из написанного о кино в советское время стоит почитать,  если отбросить в сторону разнообразный мусор,  как идеологический,  так и просто бездарный?  …И захотелось установить виртуальный контакт с Вами,  кого я считаю одним из нескольких своих РЕАЛЬНЫХ учителей в области кино.  

С превеликим уважением и низким поклоном,  Игорь Аркадьев,  Москва,  2012.”  

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *