Календарь статей
Январь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек    
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031  

Рейтинг@Mail.ru

Начинать надо с терпеливого решения местных частных проблем. Объединяться для этого по каждому возникающему поводу – бытовому, профессиональному,  культурному,  в круге житейского интереса…

Всякое такое объединение – это форма и способ перешагнуть нынешнее лихое бесчувственное безвременье.

Стать главной движущей и работающей силой местного самоуправления – это самое зовущее место для нашей провинциальной интеллигенции».

А. Солженицын    

1993 год.  Я дома.  И теперь я уже знаю,  зачем была эта длительная поездка.  Метания закончились.  Тема выбрана.  Хотя это радостное обстоятельство никого кроме меня,  кажется,  не интересует.  Разметала семью перестройка.  Гнездо,  давшее так много для созревания,  постепенно выстывало.  Просторная квартира на Старом Арбате выглядит пустой. Опустела детская. Сын вырос,  у него своя семья, живут отдельно. Прочитанные книги в шкафу,  знакомые фотографии тех, кого уже нет, на стенках.  Работает телеящик. Наташа с книгой на диване. Смотрит  теленовости и изобретательно кроет всех матом.

Этажом ниже у родителей мы бываем все реже.  Затихла когда-то шумная жизнь в доме Хренниковых.  Одиночество к Тихону пришло сразу,  как только кончилась советская власть.  Старый лев ушел из своего Союза композиторов,  которым руководил больше сорока лет.  Да и Союз,  по сути,  прекратил свое существование.  Какой-то момент ТНХ пытался принять горбачевскую перестройку,  слушал мои восторженные речи,  не особенно возражая.  Видно было,  много думал.  Но после публикации на Западе воспоминаний уже больного и беспомощного Шостаковича в интерпретации озлобленного на советскую власть сбежавшего Соломона Волкова,  после подленьких укусов внезапно подросшего на дрожжах перестройки композитора Дашкевича и чем-то обиженной пианистки Горностаевой,  обвинивших секретаря Союза композиторов  в травле авангардистов  в  далеком 1948 году,  он замкнулся.  Он,  автор «Гусарской баллады»,  «Московских окон»,  «Лодочки»,  «Свинарки и пастуха» вдруг предстал не композитором,  а сталинским ставленником,  душителем свободы в Союзе композиторов.

Надо же,  назвать его диктатором!  Его,  прикрывавшим союз от реальных угроз жизни и здоровью его товарищей все сорок лет,  за что коллеги снова и снова выбирали его Первым!  Чисто по-человечески — я это видел изнутри в домашнем кругу — он был образцом порядочности и интеллигентности в те невероятно подлые и жестокие времена и потом.  Всегда.  Тихон переживал молча,  отвечать на обвинения не желал.  Как композитор,  не мне судить,  но видел и вижу,  как его любили и будут любить,  а его музыка будет жить для многих поколений.  За что он получил от перестроечных деятелей неожиданную оплеуху,  не понимаю.  Но, думаю, из-за нее он сделал свой выбор в пользу прошлого.  Очень жаль.  Между отцом и мной Наташа недолго будет удерживаться посередине.  Обида за несправедливо обиженного отца окажется сильнее,  и она внутренне,  эмоционально отвергнет перестройку.

Андрей?  Моего патетического восторга перестройкой не разделял и сын,  хотя он-то как раз и был ее баловнем.  В политику он нос не совал и к демократическому строительству относился иронически.  Рано женившись на красивой однокласснице, он резко повзрослел, в советах не нуждался. Жил уже отдельно и как-то обстоятельно,  растил с Аней чудного ребенка, дочь Викторию.  И ждали второго. Одноклассники, однокурсники сбивались в группы, открывали свои фирмы, банки, рекламные компании, оперировали какими-то непонятными для меня категориями. И Андрей туда же. Делал деньги, и это было его страстью.  У него своя жизнь,  и,  похоже,  ему она нравится.

 В общем,  дальше мне предстояло плыть в одиночку.  Не только по семейным обстоятельствам.  Тема, найденная в Ратгерс Университете и поглотившая все мое внимание, даже  не упоминалась в законах, принимавшихся в Государственной Думе,  не было ее в статьях газет и журналов.  Об обустройстве России снизу говорил один Солженицын.  Кто слышал и слушал великого отшельника?  Кого могли интересовать дворы и подъезды,  убогость быта провинции и нужды стариков,  когда в стране такие перемены? И творили их люди, сделанные из советской стали. Не ведая, что творят.  Даже в элитном Институте США и Канады те же стальные люди делали свои карьеры. Мой любимый Арбатов, выслушав отчет о поездке, правда, согласился войти вместе с Познером в состав Правления создаваемой теперь в России организации, но беспокоить его по этому поводу я просто не осмеливался.  Я сумел заинтересовать только Виталия Зволинского, и то не знаю почему. Возможно, ему не помешал дополнительный заработок.

Теперь же, когда  “Элегант Лоджик” как источник финансирования исчез, я мог рассчитывать толко на затерявшийся где-то в просторах Атлантики контейнер с вещами и лекарствами.  Пока Виталий еще верил мне, мы вдвоем обживали свою комнатку на Смоленске,  где бандиты вышибали мозги за долги в других.  К счастью, через два месяца из США пришел-таки мой контейнер. Исправно преодолев тысячи километров водой и сушей,  огромный контейнер уже стоял в центре Москвы,  у меня во дворе под окнами.  Как оно все уцелело?  Особенно умилил знакомый замочек за три доллара.  Правда,  еще пришлось съездить в Кунцево в таможенный терминал для разтаможки,  но гуманитарный груз тогда еще пропускали как диковинку,  без непременных взяток.  Разгружали одежду два кандидата наук.  Таскали в комнату техника-смотрителя огромные коробки,  заботливо упакованные профессиональным почтовиком,  моим американским другом,  ветераном Вьетнама Гарри Сиротаком.  Я еще не знал, что после моего отъезда,  потеряв надежду уехать из США поднимать Россию,  Гарри пустит себе в лоб стальной гвоздь из строительного молотка.

Маленькая дворницкая скоро была забита коробками до потолка.  По двору сновали какие-то люди,  и комнату в первую же ночь ограбили.  Через окно.  Грабители,  видно,  были разочарованы.  Порывшись в тюках,  лишь разбросали лишь два ближайших.

200 книг по низовой демократии и Community development я сразу отвез в библиотеку экономического факультета МГУ.  Мне их читать пока некогда,  а в МГУ открылся факультет социальной работы.  Лаборантка раздраженно рассовала книги в два шкафа в узкой комнате деканата и выразительно уставилась на меня:

— У вас всё?

Ни описи,  ни подписи.  Выброси она это все в мусор,  никто и не спросит.  На всякий случай дозвонился до Евгения Николаевича Жильцова,  заведующего кафедрой экономики социальной сферы,  рассказал что к чему.  Обещал сохранить и использовать.  Хороший,  спокойный человек,  Евгений Николаевич.  Вскоре именно он предложит мне защищать у него на кафедре докторскую.  Но до защиты ли мне?  Отмахнулся.

Два ящика с медикаментами в тот же день отправил отделу здравоохранения Ленинского района.  Два втащил в ту же дворницкую.  Пригодятся. И, кстати, не ошибся. Эти два ящика продлят нам жизнь на целый год. На них мы дотянем до первого гранта.

 В здравоохранении нашего района Хамовники на мой подарок ноль эмоций.  Как будто этим чиновничьим рылам каждый день предлагают бесплатно тонны дефицитных лекарств. Очередное проявление откровенного, прямо-таки совкового безразличия должностных лиц к своим обязанностям. Но если при советской власти “как нам платят, так мы и работаем” было нормой, то теперь, когда “шоковая терапия” поставила народ на грань голода и вымирания, такое отношение бумажных крыс меня просто бесило.

— Всего четыре месяца срок годности?  И чо мы с ними будем делать?  — это говорит завотделом здравоохранения,  кстати,  бывший коллега по депутатскому корпусу.  Я вспоминаю письма из больничек,  которые вез с собой в Штаты.

— Да ты хоть главврачей поликлиник собери!  — почти кричу я.  — Пусть они решат,  что им надо,  что нет.

— Игорь,  чего ты так переживаешь?  Вызовем тебе врачей.  Хочешь завтра?  Вызовите ему главврачей!  — отдал кому-то распоряжение. Приехали врачи.

Спасибо,  хоть они оценили. Как-никак, им смотреть в глаза больным.  Брали хватко,  не глядя:

— Не переживайте,   используем за месяц.  Это ж самые ходовые лекарства.  А стариков у нас очереди.

Напомнить на всякий случай им про благотворительность?  Говорю осторожно:

— Эти лекарства получены не для продажи.  Они должны выдаваться бесплатно!

Врачи понимающе кивали головами:

— Да-да,  знаем, а как же, благотворительность.

В полчаса раскурочили все ящики.  Деловито,  без слов благодарности далеким американцам забрали в свои машины и уехали.  Без всякой отчетности за полученные материальные ценности.  Как будто американцы им обязаны.  И никто никогда не узнает,  сколько больных выложат за дефицитные лекарства свои денежки.  И стало мне вдруг стыдно тех непрошенных слез на хайвэе в Нью-Джерси.  Кому и что я доказал?  А еще мучила совесть:  тем провинциальным больничкам,  чьи письма я вез в Америку,  лекарств как раз и не досталось.  Во-первых,  просили они одно,  а я привез,  что дали.  Но это полбеды.  Плохо другое:  не было средств на доставку этих лекарств из Москвы в провинцию.

Разве что позвонить в Челябинск другу комсомольской юности Саше Шитову?

— Саша,  оборудование привезти не смог.  Но вот лекарства есть.  Извини,  старик,  но забирать надо немедленно,  а то украдут.

Саша выматерился,  с кем-то посоветовался и ответил:

— Лекарства,  так лекарства.  Давай.

Попутная фура из Челябинска забрала остальные ящики с медикаментами в уральские больницы.  Придет время,  и Челябинск не забудет про нас…

Теперь эта история с одеждой.  Развесили объявления о бесплатной одежде.  Сразу пришли матери-одиночки,  даже один отец одиночка.

— Где одежда?  Какая,  можно посмотреть?

— Смотрите,  но надо поработать.  Рассортировать,  выложить по какому-то принципу.  Потом уже взять себе что-то.

Когда сортировку закончили,  вместе составляли списки нуждающихся.  Сначала не поняли:

— Так есть же списки в райисполкоме!

— Не надо нам их списки.  Составляйте самостоятельно,  вы же лучше знаете своих соседей.

Списки сделали,  проявив удивительную осведомленность  о соседях.  Перешли,  наконец,  к выдаче.  Народ пошел охотно,  а я рядом,  наблюдаю за реакцией:  кто-то стесняется,  кто-то благодарит,  кто-то схватит побольше и прочь.  Некоторые копались часами.  Выкопает,  уйдет.  Вернется:

— Не подошло.  Можно что-то другое?

Были и грубости:

— Американские обноски?  Подумаешь,  облагодетельствовали!

Понаблюдал с неделю и понял:  что-то не так.  Простой раздачей ничего не добиться,  людей не расшевелить.  Говорили же:  «не рыбу,  а удочку»!  Значит,  во-первых,  пусть домком возьмет на себя ответственность.  Определит,  кому,  сколько и как раздавать.  Во-вторых,  почему,  собственно,  бесплатно?  Символические два-три доллара — тому же домкому не помешают на хозяйственные нужды.  Но торговля — это отчеты,  налоги,  бухгалтерия.  А что если сделать две тетради:  в одной — росписи получивших благотворительную помощь,  в другой — добровольный взнос на нужды своего же домкома?  Так и поступили.
В подвале под  офисом на Смоленке теперь наш «Народный магазин»,  в нем хозяйничают жители,  мобилизованные домкомами.  Результат?  В том числе и неожиданный.  Голь на выдумки хитра:  через неделю увидел у метро,  как две мамаши торгуют полученными у нас вещами.  А говорят,  что русские не предприимчивы.  Еще как!  Оперативно ввели новое правило:   не более двух вещей на одного члена семьи.

Так сама собой возникала система.  Не совсем такая,  как виделось вначале.  Всем уже заправляла бой-баба Зоя Емельянова с опытом.  Высокие теории о гражданской самодеятельности не для нее.  Есть гуманитарка,  есть списки домкомов,  и есть нужные  люди.  Чего тут непонятного?   Раздача проходила так:  вскрывался очередной ящик или тюк,  сначала подходили ее друзья,  потом «девочки» из РЭУ,  потом слесари ЖЭКа.  Потом шли участковые.  Лишь потом наступала очередь домкомов.  Так что успех самоорганизации налицо.  Российская специфика.  Емельянова грудью прикрывала вход в подвал:

— Игорь Евгеньевич,  не вмешивайтесь!  Так надо для дела.  Иначе власти к нам будут плохо относиться.  Вам нужны проверки и скандалы?

Мне не нужны проверки и скандалы.  Они никому не нужны.  И без тех,  кого Емельянова называет властью,  нам тоже не обойтись.  Так система и работала.  Пришло время,  пришла делегация из третьего подъезда:

—  Вот ваши деньги.  Спасибо.

— Они не мои,  — разъясняю членам домкома,  — они ваши,  вашего домкома.

—  Нет-нет!  Что с ними делать?  Да мы и не хотим за них отвечать.

— Хорошо,  беру на хранение,  — запираю  я коробку в сейф.  — Но вы решайте,  как их использовать на общее благо.

Делегаты задумались.

— А что, если раздать деньги нуждающимся?

— А если потратить на уборку подъезда?

— А давайте заплатим за уход?  У нас в подъезде старушка,  ей почти 80.  Дети ее забыли.  Помочь бы убраться,  постирать,  купить продукты.

На том и порешили.  А через неделю пришел кто-то из этого домкома:

— А на похороны можно?

— Конечно,  — ответил я с радостью,  будто речь шла о крестинах.

— Ну,  давайте,  открывайте свой сейф!

— Подождите… Должно быть решение домкома.

— Да-а?  – слышу разочарование.  – Людей собирать из-за такой мелочи?

— Это не мелочи,  это демократия.  А демократия — это процедура.  — И тут же подумал,  а где их учили этим процедурам?

Я-то сам откуда знаю про эти процедуры?  Ну,  сказал мне когда-то Пиорунский эту умную фразу,  я ее и повторяю к месту и не к месту.  А по сути ни он,  ни я их сами не знаем.  В гарвардах не учились,  выросли при социализме.  Теперь вот надо хозяйничать в СВОЕЙ квартире,  в НАШЕМ дворе, в НАШЕМ микрорайоне.  Хозяйничать означает вторжение в сферу местного обслуживания, где до сих пор властвовали продавцы, дворники, мусорщики, сантехники, домоуправы, паспортистки,  техники-смотрители. Следили за порядком участковые. Хреново следили, хреново хозяйничали.  Теперь понимаем, не хозяйничали, а обслуживали. Ибо это их подлинная роль и задача: обслуживание населения. Как так получилось, что мы всегда им подчинялись, а не наоборот?  И качества обслуживания выпрашивали за бутылку водки. Все, хватит!  Будем добиваться качества жизни тем, что, во-первых, кое-что можем сделать и сообща сами, а во-вторых,  можем их еще и выгнать за плохую работу.

• — А можно?  — спрашивают нерешительно бывшие советские граждане.

• — Да,  уже можно!  — отвечаем уверенно и весело.  Сказал же Ельцин:  «Что не запрещено,  то разрешено! » Возможно,  не в трезвом виде,  но сказал же,  на всю страну!

И постепенно зашевелился народ вокруг нашего Народного магазина.   Еще в мае 1993 года получено Свидетельство о регистрации методического центра ОО «Народный Фонд».   Теперь мы вполне официальная организация нового для жителей микрорайона типа. Вроде райкома. К нам потянулись с жалобами, просьбами, предложениями. Как недавно шли  на прием к депутату. Только тогда я был просто глушителем их жалоб, а теперь изобретал  методы народной социальной медицины.

 На очереди регистрация союза домкомов и соседских объединений — Соседского центра «Неопалимовка».  Но вот беда,   в законе такой  формы как союз соседских групп нет.

— Низззя! — твердит крашеная блондинка с мстительной ухмылкой красными губами.   Черт с тобой, регистрируем учредителями их лидеров как частных лиц.  “Неопалимовка”  записана отныне в официальном документе вновь рожденной общественной организации.  Когда-то стояла здесь церковь “Неопалимая Купина”,  спаленная большевиками.  Теперь это название объединило  жителей.  Отсюда и пойдет отсчет нашей истории,  истории Народного Фонда.

Первым общественным директором Неопалимовки стала отзывчивая душа,  врач по профессии и призванию Сусанна Ашканазовна Саакян.  В Совете — председатель домкома деловая Мария Алексеевна Мезенцева,  тихая жена члена Литфонда медсестра Зина Капитонова и капитан дворовой футбольной команды подростков архитектор неопределенного возраста мать-одиночка Алевтина Киян.  К нам затесалась и бывшая стукачка и скандалистка на пенсии некая Зубатова,  вредный довесок к доброкачественному соседскому сообществу.  Мужчин мало,  они либо уже с инфарктом либо на добыче,  доводящей их до инфаркта.  Заметен один,  Шалва Ильич.  Бывший СМЕРШевец,  въедливый и подозрительный,  он быстро выяснил,  откуда я,  и заговорщицки сообщил,  что он тоже работал в Академии общественных наук.  Интересно,  кем?  В 82 года этот неугомонный и шумный предводитель ветеранов Великой Отечественной совершит прыжок с парашютом во время парада Победы.  Прямо на Красную площадь.

Наш главнокомандующий – восьмидесятилетняя бывшая учительница Надежда Михайловна Шелест с громовым голосом,  председатель домкома с пятидесятилетним стажем.   Это персонаж для отдельной повести.  Ее авторитет в округе непререкаем.  Меня она держит под прицелом,  присматриваясь.  Придет офис,  оглядится и ну спрашивать,  кто это к нам пришел и зачем.  Не выгонишь же!  К сожалению,  у нее есть конкурент – председатель совета ветеранов тот же Шалва Крехели.  Они видеть друг друга просто физически не хотят и не могут.  И вот как примирить этих двух непримиримых бойцов за справедливость?  Они не общаются,  на заседание Совета Неопалимовки приходят по очереди.  Шалва,  наш маленький Коба,   в упор не видит домком и его председателя Надежду Михайловну.  Понимать надо,  он здесь главнее всех,  заслуженный СМЕРШевец.

С этим “кто главнее” мы еще будем сталкиваться много раз в нашей практике.  Особенно,  когда предметом конфликтов станет помещение.  Советы ветеранов,  домкомы,  товарищества собственников жилья,  реликтовые парткомы,  жилищные кооперативы и прочие общественные организации на замкнутом пространстве большого московского двора часто претендуют на одно и то же нежилое помещение многоквартирного дома.  Где-то же надо собираться,  хранить документацию,  проводить мероприятия.  Как правило,  это бывшие “красные уголки” или подвалы-бомбоубежища.   Ну,  казалось бы,  и делите!  Составьте планы работы,  графики дежурств и мероприятий и живите дружно.  Нет!  Дружбы не получалось.  И это было обидней всего.  А власть подогревала эти конфликты.  Что в общем понятно.

Когда кончились вещи из контейнера,  Американская Армия спасения подкинула из своих фондов еще полторы тонны.  Не таких классных,  как те,  что принесли жители Сикокуса,  но в спресованных тюках тоже было чего одеть в холодный февраль 1994-го.  Дозвонился до Виктора Муравина,  выяснил,  что он готов отправить нам пару тюков,  собранных в Нью-Йорке.  Раздали и их.  Нашли гонконгскую фирму «Чан Фу Лимитед» — забрали полтонны  отборных белых футболок.  Но как ни крути,  расчет на регулярные поставки секонд хэнда не оправдался.  Народный магазин как мини-проект неминуемо заканчивался.  А без него куда дальше?  Наши зарплаты из кассы “Элегант Лоджик” давно кончились.

Какие-то деньги нашлись неожиданно.  Наверное,  все же сыграло свою роль мое депутатство в Ленинском районе три года назад.  Иначе почему Гагарин,  глава администрации Хамовников, бывший коллега по депутатскому корпусу,  решил передать нам остатки средств со счета районного благотворительного фонда?  Их тогда обязали открывать фонды,  а зачем и как работать,  не объяснили.  Промаялась бездельем его директор,  бывший секретарь райкома комсомола,  и ушла в бизнес.  Гагарин нашел меня:

— Бери деньги на работу с жителями.  У вас там,  кажется,  что-то стало получаться?

Кстати,  это будут единственные средства,  полученные от власти за все 15 лет нашего существования.  Как они нам тогда помогли продержаться,  только я знаю. Но закончились и они. Виталий сидит напротив меня.  Мы смотрим друг на друга.

— Но ведь должен же быть какой-то выход!  — я жду от него какого-то решения.

•- Ты командир,  тебе решать!  — пожимает плечами Виталий Иванович.

 Какой я командир?  Мы все здесь пока никто.  Чувствую,  Виталий теряет веру. Конечно, почти полгода без зарплаты.  Нет,  только не это! Оглянись вокруг,  сколько уже сделано!  Кто-то из родителей уже занимается с детьми в нашем дворе,  работают самодеятельные театральная и художественная студии,  кто-то натянул волейбольные сетки на пустыре рядом.  В отдельных подъездах появилось расписание уборки лестничных клеток.  Летние праздники пару раз отмечались уже всем двором.  Детские конкурсы и чаепитие в красном уголке уже никого не удивляет.  По чьей-то инициативе в соседнем дворе идет распродажа картошки,  овощей,  других продуктов.  Прямо во двор заехала фура,  даже не знаю,  откуда.  Потом грузовик с мясом от чьего-то родственника из под Рязани.  В эти критические,  голодные годы  нелегко было прорваться фуре с продуктами через бандитские кордоны вокруг Москвы,  так что приходилось то в Жигулях везти,  то в “газонах”.  Шалва Ильич с ветеранами организуют распродажу дешевой обуви.  Делились с узбеками — дворниками и ремонтниками.

Гастарбайтеры жили,  оказывается,  тут же рядом с нами,  но под землей,  в канализационном коллекторе.  Когда меня пригласили заглянуть,  посмотреть,  как они живут в Москве,  мне стало плохо.  Коллектор — это большая камера,  через которую идут канализационные коммуникации.  Можно местами стоять в рост,  но больше пригнувшись.  Здесь на тюфяках спали люди,  здесь они готовили,  ели,  отдыхали,  даже смотрели телевизор.  Словом,  жили в гостеприимной Москве узбеки.   Не жаловались.

 Удивительное дело:  еще вчера я знать не знал про домкомы,  протечки,  загаженные подъезды,  нищих и бездомных.  А сегодня живу дворовыми пересудами,  заседаниями домкомов,  ветеранскими пайками,  проблемами одиноких матерей и многодетных семей,  засоренными мусоропроводами,  протечками,  проблемами детской футбольной команды и поломанными   детскими площадками,  организацией праздников и расселением коммуналок. И радуюсь, мечтаю. Сидим,  раскидываем мозгами. Думаем освободить комнаты техника-смотрителя и открыть свой магазин по договору с крестьянскими хозяйствами. Чтоб не с борта торговать раз в месяц, а каждый день и с прилавка. А при выходе из двора у нас мини-палисадник. Можно пристроить к диспетчерской буфетик и кафе открыть, столики на воздухе поставить.  Много планов, людей пока мало.

 Как расшевелить инертную массу?  Люди еще не понимают, что это — право и возможность защиты своих интересов.  Протечки,  не работающее отопление,  загаженные подъезды,  брошенные дворы, пустыри, машины на газонах под окнами,  захваты бизнесом нежилых помещений, а мне-то что? Всё — государственная собственность. Так было. А теперь?  Возьмем шире: нехватка детских садов,  поборы в школах, точечные застройки во дворе, вырубка соседнего парка, плохое освещение улиц, беда с городским транспортом — можем добиться перемен или нет? Можем!  От конфронтации со службами и ЖКХ до сотрудничества и партнерства с администрацией в этих вопросах предстоял еще долгий путь,  утыканный шипами  взаимного недоверия и раздражения. Но мы стали на этот путь,  с него и начнется всеобщее обустройство… Ну, что сказать? Вот в Бога не верю, а в это верю…

Конечно,  нужна широкая моральная поддержка — через школу,  телевидение,  прессу,  кино.  Нужна информация. А то что получается? Приехала группа телевизионщиков, программа “Времечко” снимать Неопалимовку. С утра в подвале толпился  народ, а к обеду разошлись. Только у Гали Мокшиной сидел фронтовик со своими фотографиями к 9 мая. Телевизионщики к нему:

— Что у вас тут за соседская община?

А фронтовик, старенький такой гриб-боровик, им отвечает:

— Какая община, не знаю такой.

— Как не знаю? А крупу получали?

— Крупу получал. И муку.

— А кто давал?

— А я почем знаю? ДЭЗ, наверное.

— А нам сказали, Неопалимовка. А вещи получали?

— Да, и вещи получал.

— А откуда?

— Гуманитарка какая-то…

Я чуть со стула не упал. Вот-те на… И вещи получал, и крупу, а про Народный Фонд, про Неопалимовку ни сном, ни духом. А я-то полагал, про нас уже все знают. Весь мир. А как же… У нас же такая мощная информационная служба, свой канал… в туалете.

Юридически нас должен был поддержать только что появившийся Федеральный Закон о местном самоуправлении. Закон разрывал пуповину государственного управления местными территориями.  Местная власть объявлялась независимой,  даже как-то странно звучало — не государственной, а какой-то муниципальной.  В законе был даже раздел о территориальном общественном самоуправлении,  провозгласившем право непосредственного управления делами местного значения организованными жителями.  Что означало для местной администрации появление нового субъекта права — организованных жителей, группы интересов.  Коэффициент доверия между обеими сторонами на старте практически нулевой.  Они думают,  что мы пропьем,  мы знаем,  что они своруют.  Хорошее начало…

Потому пока мой лозунг таков:  “Держимся подальше от власти, объединимся и сделаем сами!” Надо,  чтобы люди захотели и привыкли хоть что-то вокруг себя делать сообща и самодеятельно, улучшая, украшая свою жизнь.  У Европы на реализацию этого лозунга ушли века.  У нас — месяцы и года.  И второй лозунг:  “Наш дом,  наша улица, наша малая Родина! ” Здесь те самые родные березки, милый глазу ландшафт, не засоренный консервными банками и пустыми бутылками. Планета, которую убирал Маленький принц. Семена,  брошенные Дэвидом Чавесом в Ратгерс Университете,  дают свои всходы.  Демократия должна войти в плоть и кровь межличностных, соседских отношений. Многое додумываю на ходу,  что-то черпаю из комсомольского прошлого.  Но методики самоорганизации на территории,  как и «процедуры демократии» надо еще изучать в тех странах,  где они работают не первый век.  Вся надежда на Дэвида Чавеса.  Ведь обещал!  А мы уже их приспособим как-нибудь.  Главное,  процесс пошел.  По сути,  мы учились выполнять брошенные государством социальные обязательства своими силами.  И рассчитывали на более высокое качество, ибо делаем же для себя…

Закон-то хороший. Но для его реализации хотя бы в части ТОС нужны были какие-то механизмы запуска общественной активности, методические центры, школы вроде Народного Фонда, отдельной строкой — финансирование. Об этом ничего в Законе сказано не было. А зачем? Видимо, никто из законодателей всерьез эту пресловутую низовую способность самоорганизации жителей всерьез не допускал. Списали, видно, ребята с западного законодательства, чтобы красиво выглядеть.

 Тогда наше маленькое хозяйство буквально спас Саша Шитов.  С Урала пришла подмога.  Шитов позвонил и сказал:

— Получай на поддержание штанов.

И перечислил на программы развития территориальных сообществ благотворительный взнос в одиннадцать миллионов дореформенных,  допавловских рублей.   Сказались те самые лекарства от «Зенит-лаборатории»,  которые ушли в челябинский фонд “Радиоэкология”.    Спасибо,  дружище! Еще, значит, поработаем.

Саша вообще интересный парень.  У него,  оказывается,  написаны книги-исследования творчества Юрия Трифонова.  Он станет самым скрупулезным и дотошным исследователем жизни писателя,  а я буду задаваться вопросом,  как дух “Детей Арбата”,  Дома на набережной”,  “Старика” уживаются в его сознании с психологией партаппаратчика.  Ведь и в Москве,  куда он переедет вскоре и займет пост секретаря Торговой Палаты,  он вынужден будет раздваиваться,  хитрить,  маневрировать.  Я бы так не сумел…

Деньги из Челябинска Саша посоветовал положить в «Барс банк»,  предприятие тоже челябинского происхождения.  Приехав в Москву по делам своего учебного центра для свердловских  бизнесменов,  он познакомил меня с президентом банка Ермолаевым.  Естественно,  в бане,  где в ельцинские времена проходили все важные встречи и принимались судьбоносные решения.  Я прошел этот ритуал с содроганием,  но,  видя,  как Шитов истово мылит  жирную спину Ермолаева,  думал:  зато теперь мы друзья с банкиром.  Смыв мыло под душем,  Ермолаев выпил пивка и положил нам хороший процент,  его как раз должно хватить на нескольких сотрудников и на аренду.  Чего еще желать?

Пока мы боролись за выживание, доходили своим умом до простых вещей в обустройстве сообща быта, в благоустройстве своего двора и микрорайона,  Ельцин расстреливал  Белый Дом.  Народ поддержал его, думая, что так и надо защищать демократию, и не догадываясь,  что Ельцин на самом деле сдает ее.  Мы верили,  что иначе вернутся большевики.  Телевидение показывает злобные рожи макашовых и баркашовых,  уже штурмующих Останкино. Нет,  только не они!
— Где самолеты?  Бомбите Кремль!  — перекошенный рот генерала Руцкого.  Кровь на мостовых.

Мой растерянный тесть впервые спрашивает меня,  что вообще происходит.  Видно,  еще свежий в памяти ГКЧП и развал СССР,  слились у него  с этим расстрелом в сплошной кошмар,  в который он втянут против своей воли.  Я сам мало чего понимаю,  но мне жалко его,  я вижу,  как он мучается,  от него требуют каких-то публичных шагов,  выступлений,  а он композитор,  музыкант,  отстаньте от человека!
Другое дело Ростропович.   Мстислав Леопольдович трибун!   Он прилетел в Москву поддержать Ельцина.   Вокруг консерватории,  где он дает свой знаменитый концерт,  конная милиция,  толпы.

И вот тут это и случилось.  Могло бы и не случиться.  Бог видит,  я этого не хотел.  Высокая,  тонкая,  в простеньком бордовом пальтишке,  она стояла на бордюре,  и глаза ее серые,  огромные,  выражали ожидание.  Долгое,  безнадежное.  Екнуло что-то.  Не подходи!

— Ждете билета?  Пойдемте.

Мы сидели с ней в том ряду,  где уже устраивались,  переговариваясь друг с другом,  Шнитке,  Майя,  Щедрин,  Володя Спиваков.  Их вопросительные взгляды прошивали.  Нет,  не надо было так легкомысленно делиться лишним билетиком.  Весь концерт насмарку.  После антракта в зал я уже не вернулся.  Все,  больше ты ее не увидишь.

— Завтра в шесть у Дома кино.

Зачем же она пришла,  чего искала,  кого ждала у стен консерватории?  Куда на другой день неслась с таким нетерпением?  Она действительно красиво летела навстречу,  как дельфин на хвосте.  Мы молча двинулись к Белому Дому,  к народу.  Нырнуть в возбужденную толпу,  раствориться в революционном порыве.  Уже стреляли танки,  мы стояли с тысячами москвичей возле гостиницы «Украина»,  оцепенев от ужаса и нахлынувших чувств.  Стальные жерла выплевывали горячие болванки,  башни дергались,  потом доносился звук и занималось зарево в ослепших глазницах Белого Дома.  Толпа прижимала нас друг к другу.  Мои руки сзади сами собой обняли тонкую талию.  Ты что делаешь,  опомнись!  Поздно.  Ее теплые ладони легли на мои как тайное,  быстрое согласие.  Слишком все-таки быстрое.  Мелькнуло и исчезло.  Наступила блаженная тишина.  Улица перестала существовать.

Когда ты решила,  что я один из них,  из тех,  кто сидел с нами в том ряду?  Тебе так хотелось,  чтобы,  наконец,  повезло?  Приличный,  свободный,  обеспеченный,  пусть и пожилой.  Ты стала раздеваться медленно,  нерешительно,  как во сне.  Нет,  нет,  и нет!  Опомнись.  Так же медленно в сладком ужасе глядя на эти длинные,  бесконечные ноги,  я молча одел ее.

Тихо журчит ее почти детский голос.  Ее простая жизнь,  как на ладони.  Трижды поступала в Строгановку из Донецка.  Хотела стать художницей.  И стала!  Теперь она читает мои юношеские дневники,  и это первый человек,  который заглянул в эти страницы.  Она читает,  она что-то шепчет,  она понимает,  она восхищается.

— Что ты шепчешь?

— Почему меня не было тогда с тобой рядом?  — и тихие ее глаза наполняются влагой.

Ее яркие текстильные полотна,  выполненные в незнакомой мне технике нетканного гобелена,  расстелены на щербатом полу загаженного студенческого общежития.  Они требуют восторгов.  Они того стоят,  думаю я,  и миссия служения нарождающемуся художнику уже захватывает одурманенное страстью сознание.  Да что гобелены?  Я снова мужчина,  и это невероятное открытие добивает.  Кто же откажется от вернувшейся молодости в 55 лет?

— Как?  Ты не свободен?  Ты женат?

— Ты могла догадаться,  милая.  Я не скрывал этого печального для нас факта!

— Если б я знала… Но теперь,  уже ничего не поделаешь.  Мы что-нибудь придумаем,  Игорёчек.

Когда тебе клянется в любви красивая двадцатипятилетняя студентка,  когда тебя слушают,  раскрыв рот,  ты вдруг снова,  как когда-то,  веришь в свою избранность.  Ты веришь,  что тебя,  старого обормота,  любят,  что еще возможно повторение пройденного,  Феникс из пепла и прочая ерунда.

— На всю жизнь!  — шепчут ее  губы.  — Не уходи!  — молят заплаканные глаза.  Так продолжалось целый год…

Я ухожу.  Всегда ухожу.  Потому что Наташа.  Она всегда ждет,  молча,  ни о чем не спрашивая.  Мы вместе уже скоро 30 лет.  Как раз столько и отделяют меня от двадцатипятилетней студентки.  Я возвращаюсь домой.  Я прячу глаза.  Я ищу выход и не знаю,  где он.  Тайные свидания как-то странно переплетаются,  сливаются с бурным развитием событий на Смоленке.  Студентка уже рисует там наши агитплакаты,  сажает цветы под окнами офиса,  она всем нравится.  Я не знал,  чем это кончится,  пока не зазвонил забытый дома пэйджер.  Кончилось скандалом. Минуты жгучего стыда и внезапное облегчение от того,  что больше не надо врать и прятаться.  Но на смену одного мучения пришло другое. Пришла мука неизбежности выбора, обязательности разрыва. С кем? Обе дороги, как может быть дорого собственное прошлое и собственное будущее. Наташе принадлежало прошлое, все тридцать лет до последнего дня, Ие — будущее, вся оставшаяся жизнь. В конце концов я выберу будущее. Но каким же мучительным будет этот выбор…

 Ранним утром я убегал на свою Смоленку, благо, что рядом, только перейти подземным переходом  Садовое кольцо у МИДа. И погрузиться в текучку, заняться неотложными делами и перестать презирать себя хоть на это дневное, рабочее время.  Главное работа, твердил я себе и занимался неотложными делами. Например, бухгалтерами.  Не везло мне с ними!  Одна так запутала уже прилипшую к нашему незамысловатому бюджету налоговую отчетность,  что пришлось потом полгода выплачивать и задолженность и штрафы.  Другая, из близких друзей семьи,  элементарно бездельничала, пользуясь особым положением, но при этом довольно скоро стала умело ссорить нас всех между собой.  Помог в конце концов Аркадий Маршак,  из старой команды социологов Академии общественных наук,  которая участвовала в Таганрогском исследовании.  Он остановил мои сбивчивые объяснения через пять минут:

— Стари-и-к,  ты мне не вешай лапшу на уши.  Мне этого не надо.  Ты скажи:  деньги есть?

И сходу прислал двух милых женщин,  бывшего бухгалтера Министерства сельского хозяйства и кадровика какого-то большого завода.  С их приходом меня,  наконец,  перестало лихорадить от вида бумагопотока,  в котором можно было запросто захлебнуться и утонуть.

В этот примерно период  и появляется на нашем горизонте добродушное чудо,  кандидат исторических наук,  сотрудник Института Международного Рабочего Движения Елена Сергеевна Шомина.  На черный кожаный диван уселась плотная женщина творческого возраста и радостно рассказала,  что ее прислал коллега по институту Борис Маклярский:

— Вы Бориса должны знать,  не правда ли?  — она заговорщицки улыбалась.

Оказалось,  она изучает в Институте международного рабочего движения местные сообщества,  жилищное самоуправление и ей нужен материал для докторской диссертации.  Взамен готова помогать нам,  например,  международными связями и продвижением наших идей в массы.   Приветливая,  доброжелательная,   Елена Сергеевна сразу расположила к себе и вскоре стала незаменимым членом формирующейся постепенно команды.  Она стала нашим министром внешних сношений,  послом и  пропагандистом Народного Фонда.  С ней было легко,   она все понимала.   И,  как крот,  прокапывала пути ко всем центрам жилищного и территориального самоуправления,  соединяла нас и писала о нас в своих статьях и книгах.  В первом совместном с американцами проекте она будет аналитиком трехгодичной нашей программы.

Обо всех не расскажешь,  но вот они,  самые-самые.  В них всё своеобразие того мирка,  который мы создавали вокруг себя.  Вот Лия Ивановна Ерошкина,  перебежчица с той стороны.  Бывшая сотрудница Хамовнического центра социальной защиты,  она теперь негодует:

— На госслужбе не развернешься,  все расписано и регламентировано.  Ну,  кому из наших стариков  нужны такие социальные работники:  принесла еду из магазина и убежала еще по десяти адресам.  Разве так с немощными обращаются?  А сготовить,  а убрать,  а поговорить?

Лия Ивановна знала,  чего хотела:  кусок земли в центре Москвы.

— Ищу инвестора построить для дом очередников.

Тоже дело. У нее списки участков под застройку,  она ходит на жилищную тусовку в новую общественную организацию «Жилищную инициативу»,  общается с каким-то подозрительным «Движением народного самоуправления»,  собирает брошюры,  инструкции,  постановления,  обращения.  Вникает.  Таким поводырь не нужен.  Таким нужен лишь рычаг,  и пусть этим рычагом станем мы.

Однажды она приволокла нам стиральную машину.  Обстирывать наших одиноких стариков.  Поставили машину в том же подвале.  Нашлись желающие и постирать и погладить за небольшую плату.  Денежка из кассы благотворительных взносов за одежду.   Осталось наладить работу,  беречь машину,  она же для домашнего пользования,  много не настираешь.  А тут сразу же на халяву стали носить в стирку все,  кто попало.  Надежда на совесть не работала.  Пока решали проблему,  машина сломалась.  Стали чинить,  пришла  налоговая.  Знают,  суки,  к кому ходить.

— У вас тут бизнес?  Где регистрация?  Где кассовый аппарат?

Пока мы оправдывались,  машину вполне предсказуемо и во-время украли…

Машина,  кстати,  вывела нас на идею нерыночной микроэкономики соседских взаимоуслуг,  особенно для нуждающихся.  Здесь,  в соседских сообществах возможна какая-то параллельная экономика,  без налогов и даже без денег.  Нужен только диспетчер.  Надо знать и дерижировать,  кто что может и кому что надо.  И соединять их.  Постепенно появится доверие,  укрепятся соседские связи.  Например,  многим вы оставите ключи от квартиры на время отпуска?  Попросите поливать цветы и забирать почту?  Многим вы лично броситесь помочь в трудную минуту?

Спустя годы я узнаю,  что эту формулу безденежной экономики соседского сообщества,  оказывается,  до нас вывели американские ученые из чикагского университета Джон Крецман и Джон Макнайт.  О чем они расскажут сами,  когда мы встретимся в Чикагском университете в сентябре 2000 года.

Даже удивительно,  как нам пока везет.  Удобное помещение для собраний актива,  семинаров,  консультаций и тренингов оказалось в соседнем подъезде нашего двора на Смоленске,  17.  В этом бывшем Красном уголке довольно давно бойко торговала канадской парфюмерией загадочная организация “Девичье поле”.  Надежда Михайловна Шелест доложила:  никакая это не организация,  а районный депутат Виноградова.  Как же,  как же,  помню эту скандальную тетку,  у которой,  кажется,  даже не было высшего образования.

— Я пойду в милицию и расскажу,  как  она выманила у нас по 5 тысяч рублей на какой-то уставной капитал и исчезла.  Правление этого «Девичьего поля» ни разу не собиралось,  никто из нас не знал вообще про торговлю парфюмерией.  Какая наглость!  — бушевала Надежда Михайловна.

Поскольку Красный уголок до сих пор по документам оставался бесхозным,  мы решили просить его под тренинги.  Бумаги были быстро согласованы,  необходимые подписи собраны.  Гагарин,  глава управы и тоже депутат того первого созыва,  дал зеленый свет.  Когда бойкая торговка прослышала о наших действиях,  подписи всех необходимых инстанций вплоть до пожарных уже скрепили наш договор льготной аренды.  Требовались только ключи,  но на телефонные звонки депутат отвечала отборным матом.  Пришлось вызывать из ЖЭКа слесарей и при свидетелях вскрывать дверь,  выносить мусор и обломки мебели.  В мае 94-го в бывший Красный уголок,  который был тут же назван Учебным центром,  пришли жители  Неопалимовки.  Самое удивительное,  мы даже нашли спонсоров на ремонт!  После смены балок провисшего потолка помещение было готово для тренингов.  Несмотря на потери проект упорно двигался вперед.

В наш спор с Маклярским о русском характере вношу свежие аргументы.  Смотри,  здесь и сейчас,  на моих глазах нашлись же живые люди,  легко делящиеся своим свободным временем и талантами с соседями для общего блага.  Коллективный дух, взаимное доверие и взаимопомощь как будто спали, да и негде их было выпускать на волю в сталинских лагерях, в рабочих вагончиках, в бараках, в коммуналках и в стандартных хрущевках. Там свои стандарты взаимопомощи в борьбе за выживание. Сейчас, когда квартиры перешли в частную собственность,  и европейский ремонт дает простор деньгам и фантазии,  люди стали обращать внимание и на среду,  окружающую их квартиры. Прозорливый Борис парирует:

— Чему ты учишь? Держаться подальше от тех, кто должен тебя обслуживать? Перекладываешь на собственные плечи их работу? Зачем? Ты заставь их работать! И сразу получишь конфликт.

Да,  я знаю, как чиновники не любят, когда вмешиваются в их дела. То есть в то, как они нас обслуживают. Все окружено секретностью и многозначительностью.  Как же, они власть. Вот и завалила эта власть развитие фермерства и малого предпринимательства,      занявшись сначала приватизацией недр и заводов. Но ничего, сначала мы научимся не зависеть от них, а потом, объединившись, заставим действительно служить нам. Нас же больше, в конце концов!

Говорят,  в Комитете Российской Федерации по делам  национальностей есть некто Александр Николаевич Широков,  чиновник в ранге начальника отдела местного самоуправления,  он же автор книги по местному самоуправлению.  Нашел книгу.  Да, человек в теме,  может, и не такой хитрый дурак, как остальные.  И напросился на встречу.  Александр Николаевич слушал мою страстную речь,  чему-то улыбался и молчал.  Потом просто сказал:

— Пишите письмо,  мы поддержим.

Наконец-то!  Я же говорил… Написали.  Мол, просим поддержать государственным финансированием обучение актива территориального общественного самоуправления и товариществ собственников жилья.  А также профинансировать издание методических материалов,  учебных пособий и брошюр.  Помещение для занятий уже есть, опытная база тоже,   активистов хоть отбавляй. Местная администрация с ними воюет, как с зачинщиками беспорядков, а мы подведем их к сотрудничеству. Из протестующих — в добровольные помощники. Кому от этого плохо? Всем только хорошо.

Я уже готов полюбить некоторых чиновников.  Лобызать Широкова,  крупного мужчину в мешковатом костюме.  Вот он,  заветный конверт с гербовыми печатями.  Открываем:

«Госкомфедерации России выражает ЭЛЛО-Фонду благодарность за готовность развивать сотрудничество в разработке и решении вопросов местного самоуправления.  Просили бы руководство Фонда подготовить для совместного обсуждения пакет следующих документов:

— протокол о сотрудничестве между Фондом и Госкомитетом;

— договор-поручение на разработку одной или нескольких тем с предполагаемой сметой расходов;

— предложение в типовое  «Положение о местном самоуправлении»,  базирующиеся на имеющихся у Фонда разработках и опыте проведения эксперимента в Хамовниках.

 Госкомфедерация заинтересована в получении от ЭЛЛО-Фонда рекомендаций в адрес федеральных органов власти,  а также органов власти субъектов федерации относительно механизма взаимодействия органов  местного самоуправления в масштабах микрорайона,  городского квартала,  улицы,  т. е.  соседской общины с органами самоуправления населенных пунктов (думы,  собрания),  а так же с органами государственной власти субъектов федерации.

При этом хотелось бы получить предложения по вопросам распределения финансов,  взаимных обязательств государственных органов и местного самоуправления,  разграничения их прав и полномочий,  роли общественных организаций,  другим вопросам местного самоуправления.

Большой интерес для нас представляет возможность использования зарубежного опыта по проблемам местного самоуправления.  Просим считать настоящее письмо официальным приглашением к сотрудничеству».

 Заместитель Председателя Комитета Н. Аминов.

Вот оно долгожданное приглашение, только почему-то оно напомнило прицельную стрельбу из пушки по воробьям.   Воробьи растерянно зачирикали:  Что  делать? С чего начинать? Какой протокол? Что такое договор-поручение? А где это типовое “Положение о местном самоуправлении”? Что это за язык? Мы не умеем говорить на нем! А этот пассаж? …рекомендации в адрес федеральных органов власти,  а также органов власти субъектов федерации относительно механизма взаимодействия…  соседской общины с органами самоуправления населенных пунктов (думы,  собрания),  а так же с органами государственной власти субъектов федерации?

Так вот чего ты улыбался, господин Широков… Ну, для совместного обсуждения можно, конечно, что-то написать простым человеческим языком, а рекомендации в адрес федеральных органов власти отнести на самый последний этап нашего великолепного сотрудничества. Но вот беда. Пока мы готовили Протокол о сотрудничестве в духе «рассмотреть вопрос о придании эксперименту в Хамовниках государственной поддержки…частичного финансирования Программы на основе договорных отношений с Госкомфедерации… выполнения отдельных поручений Госкомфедерации…», решением Президента Госкомфедерации внезапно был расформирован.  Широков не позвонил,  не предупредил, просто исчез.  Исчезло целое министерство…

Так может быть еще и поэтому улыбался Широков, и так быстро подписал такое щедрое письмо его шеф заместитель Председателя Комитета Аминьев?  Ни тот,  ни другой больше на связь не выходили.  Кадры расформированы,  концы обрублены. Письмо Госкомфедерации взято в рамочку и отправлено в музей несбывшихся надежд.

И тут  наш бухгалтер невозмутимо приносит еще одну потрясающую новость:   «Барс-банк» закрылся, Игорь Евгеньевич,  что делать будем? Закрылся, это значит исчез вместе с нашими деньгами.  Стою,  колочу кулаком в запертую  стальную дверь банка,  и хоть вой от бессилия.  Никто не отвечал и по телефону.  Караул,  нас ограбили!  Саша,  друг мой Шитов!  Где твой жирный Ермолаев с нашими денежками?  Саша на звонки тоже не отвечал.  Да и что он мог добавить?  Рассказать механику перевода денег вкладчиков за границу и выдачу там их в виде кредитов каким-то подставным фирмам-однодневкам?  Объяснить,  что эти игры с денежными массами в нашей стране даже не являются уголовно наказуемыми?  Для банка — это обычные операции с вкладами,  кредитами и ценными бумагами.  Ничего личного.  Бизнес. Это для нас, доверчивых вкладчиков, не защищенных государством, такие манипуляции всегда циничное ограбление.

Теперь нам уже не до поисков пропавшего Широкова с его ведомством. Какие там рекомендации в адрес федеральных органов власти? Звучит, как издевательство. Время застыло. Только в старом московском дворике на Смоленке солнышко,  в его окрестностях сам собой уже живет созданный нами соседский мирок.  Во дворе в лучах весеннего солнца весело играют красками вывески:  «Соседский клуб»,   «Соседское сообщество Неопалимовка»,  «Совет ветеранов»,  «Комната здоровья»,  «Учебный центр Народного Фонда» — творчество нового члена нашей команды студентки Строгановки Ии Озеровой.  В старинном подвале с кирпичным сводом,  где,  говорят старожилы,  во времена наполеоновских войн была конюшня,  а у АСКа — компьютерный класс,  теперь открылась детская изостудия.  С детьми занимается Ия,  оттуда доносится музыка,  детский смех.  Будто ничего не случилось. Жизнь, зачатая нами, продолжается.

А дома вызревает нарыв.  Ко мне на Смоленку вдруг придет давний друг семьи,  добрый мудрый доктор Фишман.  Придет уговаривать не дурить, не ломать семью. Мы сидим на скамеечке на солнышке. Мудрый доктор Айболит все говорит правильно. Но от этого только тоскливей на душе.

— Дорогой Петр Александрович,  поймите, не только в этой женщине дело.  Я живу уже в другом мире.  Это мой мир,  не её,  и в том нет ничьей вины!

Старый доктор в конце концов махнет безнадежно рукой и скажет:

— А может быть ты и прав.  Я знаю тебя тридцать лет,  а Наташу вообще с пленок.  Ты ждал перемен, и тебя поглотили они, вот все это. — Он огляделся вокруг и продолжил: — Наташе всегда было хорошо и в старом. Ты,  Игорь …ты семью так и не создал. Теперь вы теряете друг друга.  Думаю, Наташа сама виновата.  Что ж, может быть,  теперь у тебя получится.  Лэ хайм,  дорогой!

Мы обнимемся на прощанье.  Больше я его никогда не увижу.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *