Календарь статей
Декабрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт    
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31  

Рейтинг@Mail.ru

В начале 90-х гражданское поле в Москве было засеяно десятком политических партий,  неформалами,  самопровозглашенными комитетами общественного самоуправления по месту жительства, общественными организациями социальной сферы.  Входила в оборот аббревиатура НКО — добровольные некоммерческие объединения граждан.  Практически все они создавались по инициативе снизу, никого не спрашивая и зачастую протезируя неработающие функции государства, провозгласившего себя социальным. Люди обрели если не защиту государства, то во всяком случае свободу самим отстаивать и реализовывать свои интересы. Впервые звучало ключевое слово нового времени — гражданское общество,  смысл которого за долгие годы советской власти был утрачен.  ГО как сила,  дополняющая две другие хорошо организованные силы — власть и бизнес — должно было создать здоровое партнерство,  основу демократического устройства.  Можно было бы,  наверное,  и своим умом дойти до понимания того,  что власть и бизнес должен дополнять организованный в социальной сфере народ,  но у наших соседей на это ушли столетия.

Лидеры самопроизвольно рождающихся общественных организаций пользовались бесплатными услугами Нины Беляевой и Лены Абросимовой в юридическом центре «Интерлигал» (мне там,  кстати,  помогут сделать грамотно устав Народного Фонда).  В 1994 году Лена и Андрей Тополевы открыли Агентство социальной информации и начали выпускать интернет-бюллетень о зарождавшемся третьем секторе.  Права потребителей уже защищал созданный экономистом Александром Аузаном “Московский союз потребителей”.  Проблему наркомании впервые публично поставил Фонд НАН — «Нет наркомании и алкоголизму»,  возглавляемый наркологом Олегом Зыковым и юристом Нодари Хананашвили,  оба — зачинатели ювенальной юстиции в России.  Начало волонтерским инициативам положила Мария Слободская в своем Институте проблем гражданского общества.  Крепенький такой мужичок Андрей Бабушкин,  по слухам старовер,  стал тихо,  но упорно защищать права заключенных.  Врач-психотерапевт Игорь Доненко открыл медицинским центр помощи душевно больным — “Душа человека”.  Ну, и Алференко, конечно. Всех не упомнишь.

И практически всех нас поддержал Запад.  Это была бескорыстная помощь росткам демократии в постсоветской России.  Если не считать корыстью открытость сферы деятельности организаций и ее результатов для грантодателей.  В Москве появились представительства разных благотворительных агенств и фондов.  «Евразия»,  «Уорлд Лёрнинг»,  Агентство Международного развития США,  Фонд Сороса,  Фонд Макартуров,  Национальный Демократический Институт,  Фонд Форда,  Британский благотворительный Фонд КАФ — Charities Aid Foundation,  европейский ТАСИС.  Активизировался известный еще с советских времен фонд Айрес по обмену студентами.  Часть денег шли от правительств,  часть фондов тратили на нас проценты от своего недвижимого капитала (тот самый endowment).

Почему нам помогали?  Этот вопрос чрезвычайно волновал подозрительных соотечественников. По моим же представлениям цивилизованный мир ощущал ядерную угрозу острей,  чем воинственный и доверчивый советский народ, и распад СССР для Запада был не только победой в холодной войне,  но и новой заботой обезопасить себя от хаоса в распавшейся ядерной державе. Помочь стать частью цивилизованного мира означало не только передать ключи к демократическому устройству общества, слегка вправить мозги прошедшему молотилку массовых репрессий населению, но и получить более или менее предсказуемого партнера в экономических отношениях. Как говорил в мою прошлую киношную жизнь один из крупных юристов американского кинобизнеса, “у вас такой огромный рынок, что стоит потратиться, чтобы его открыть и покрыть”.
Чехов сказал как-то более литературно о том, что предстоит русскому человеку: выдавить из себя по капле раба. Вот и помогают…
Некоторые особо подозрительные рабы уверяли, что Запад навязывает им свои ценности.  Я же, еще при советской власти прилагавший отчаянные усилия сохранить вменяемость и независимость своего робкого ума, как и многие нормальные люди, теперь с благодарностью принимал эту помощь. Понимая, что в ней — многолетний отстоявшийся опыт демократического устройства общества, где главной ценностью был и остается человек. Для меня эта ценность всегда бесспорна. Может быть, потому что еще в школе в навозной куче идеологических штамповок  сверкнуло и легло на душу послание от великого пролетарского писателя: “Человек — это звучит гордо!” За него и боремся на территории конкретного московского микрорайона.

Был такой политолог Владимир Жарихин.  Он только что вернулся из США,  где шла президентская гонка,  и привез с собой чертову кучу рекламных игрушек и материалов,  включая собственные съемки разных агитпоездов,  митингов,  дебатов.  Володя предложил вместе сделать на небольшой грант Национального Демократического Института ролик о технологиях избирательных кампаний.  Советская штамповка о как бы одинаковости обеих буржуазных партий,  борющихся за места в Конгрессе и за президентство, уже не впечатляла внимательных наблюдателей за американским политическим процессом, и задача показать тонкие механизмы управления сложнейшей политической системой с помощью выборов мне понравилась.  Обе главных партии защищают свой строй, свои ценности и то,  что они предлагают, есть лишь разные способы этой защиты, отличные подходы, например, к  налоговым ставкам,  к структуре бюджета, к расходам на образование и здравоохранение, на вооружение и экологию. Ну, и традиционно: за и против абортов, за и против свободного ношения огнестрельного оружия. Интересно, что на эти две второстепенных  темы особенно западали американские консерваторы, не очень образованная часть населения. Тоже приемчик, приносящий дополнительные голоса…

Управление демократической  страной — это всегда и наука и искусство публичного выбора правильных решений.  Голосование — это участие гигантских масс в выборе приоритетов. Как донести программы кандидатов до избирателей, как преподнести самих кандидатов, мы и изучали.  Разбирали,  классифицируя  применяемые  технологии перетягивания каната. Монтировали фильм в небольшой телекомпании сына, Андрей во-время помог нам с монтажной линейкой. На коммерческой основе разумеется.

Так и вышел наш учебный фильм о технологиях,  используемых в предвыборных кампаниях в США.  Фильм был растиражирован и разослан всем российским партиям. Легкая проходная работа, но лично мне она доставила большое удовольствие.  С Жарихиным мы какое-то время дружили,  пока он незаметно, необъяснимо для меня не отдрейфовал к патриотам.  Впоследствии стал помощником Затулина,  заместителем директора Института стран СНГ.  Каждый сам выбирает свою судьбу.

Фонд Маккартуров в Хлебном переулке,  прямо рядом с моим Институтом США и Канады,  открыл нечто вроде клуба энкаошников.  У Маккартуров мы общались,  дружили,  обменивались опытом,  взрослели — учились писать заявки на гранты,  мыслить и работать проектами. Яркие личности,  с которыми судьба,  по счастью,  свела меня в эти годы, так и останутся обаянием этой прекрасной эпохи. Для некоторых третий сектор становился стартом карьерного роста,  путем в большую политику,  но так или иначе все изначально были движимы чувствами социальной справедливости и идеями модернизации страны.  Совсем иной сплав человеческих,  моральных и нравственных качеств,  чем тот,  из которого наспех чеканила эпоха своих олигархов и политиков.

А что такое заявка?  Это четко изложенная социальная проблема,  за которую ты взялся,  это передовые технологии использования социального капитала для решения местных проблем,  это обоснованный бюджет и план,  календарный план действий.  Казалось бы все.  Иди в кассу!  Ан,  нет.  Надо увидеть и перспективу,  то,  что будет дальше,  когда проект завершится и закончится грант.  Если все умрет,  грант не увидишь.  Проект должен быть живучим.   Все так логично и просто,  что так и хочется спросить:  а где вы были раньше,  друзья?   Печально,  но факт:  я узнаю эти очевидные кому-то где-то вещи в перезрелом возрасте. Они все моложе меня на 20-30 лет.  Значит,  что мой забег,  увы,  будет короче.

Однажды в Фонде Макартуров к нам с Леной Кудрявцевой подошел рыжий добродушный верзила со смешной фамилией Бибисентер.  Оказалось,  из  Фонда “Евразия”.  Мы рассказали о себе,   пригласили к нам на Смоленку.  И он пришел!  До сих пор никто еще из официальных лиц к нам не заглядывал и нами не интересовался.  Естественно,  мы постарались,  и на исходе события получили предложение написать заявку на грант для Неопалимовки.  Заявка была готова через два дня.  В заявке мы обязались создать коалицию микрорайонных общественных организаций,  выпускать информационные материалы о жизни микрорайона,  перевести и адаптировать методические пособия для активистов территориального общественного самоуправления.  Иначе говоря,  целью был союз домкомов,  жилкомов,  ветеранских,  женских,  молодежных групп в Хамовниках,  объединяющий  разрозненные и слабые самодеятельные организации.  Что-то вроде райкома для общественных организаций.

Нас никто не отсылал ни к каким инстанциям,  не требовал рекомендательных писем,  гарантий,  не футболил по кругу.  Просто пришло письмо,  в котором сообщалось,  что соседский центр «Неопалимовка» получает двухгодичный грант в 17 тысяч долларов для развития общественных объединений по месту жительства.  Оказывается,  все катит, когда действительно хотят помочь. Спасибо Бибисентеру. И Дэвиду Чавису.  А может быть сразу президенту Клинтону?  Эти 17 тысяч спасли нас.  Только зря мы отдали их в какой-то Пенсионный банк.  Был такой рядом,  на нашей территории.  Почему туда?  Да потому что рядом, и  его представитель клятвенно обещал участвовать в наших программах.  Этого представителя мы ввели в Попечительский совет «Неопалимовки».  И,  честно,  ждали какой-то заинтересованности и материального участия.  Напрасно!  После мычания по телефону,  наконец,  я встретился с зам.  председателя Правления банка.  При первом взгляде на подвыпившего молодого человека с округлившимся уже животиком,  я понял,  как мы ошиблись с выбором.  Я уже видел такого банкира,  даже тер ему спину.

Животик не слушал меня,  прислушиваясь лишь к внутреннему блаженству.  Вдруг,  очнувшись,  кратко посетовал на трудное положение в стране.  Потом,  отрыгнув,  сообщил,  что  помогает бедным.  Предо мной сидел живой воришка,  гладкий,  скользкий,  самодовольный.  Глупо рассказывать  ему о корнях травы,  о практике самоорганизации во дворах и подъездах.   Свое образование он получил на Тишинском рынке.  Кто вообще открывал тогда частные банки?  Кому можно верить в переживаемый период первичного накопления капитала в стране загнившего социализма?

— А вы не боитесь разориться?  —  спросил я между прочим,  стараясь не спугнуть пьяное откровение.

— Я?  – беспечно ухмыльнулся животик.  – У меня уже все в порядке.  И на себя и на детей достаточно.  Можем и закрываться.

Но,  увидев мои непроизвольно расширившиеся глаза,  спохватился:

— Да вы не беспокойтесь.  Чем-нибудь поможем.  В следующем году.

Как же,  такой поможет… Не прошло и года,  как «Пенсионный» обанкротился,  животики сбежали,  украв и наши деньги.  Почему сразу не сажают за преднамеренное манипулирование чужими вкладами с целью вывести их из сейфов банка и растворить в офшорах?  Офшоры… Специальный термин,  мало понятный людям.  Понятно одно:  вот банк,  вот его адрес,  входные двери.  А денег,  вложенных вкладчиками,  уже нет.  Кто видел,  как их вывозили?  Ночью,  тайно?  Может быть их и не вывозили?  Просто перевели на таинственные счета за границей.  И все исчезло,  растворилось в воздухе.  Фокусы Копперфильда ничто по сравнению с такой реальностью.  И здание не оцеплено,  милиция спит спокойно,  никого не ловит.  Никто не наказан.  Выглядит это банкротство,  как рядовая деловая операция.  И никто,  ну совершенно никто-никто не виноват.  Все уважаемые люди.

 Второй раз наши деньги пропадают бесследно вместе с исчезновением банка.  Кто-то защищает в этой стране интересы вкладчиков?  Нам об этом ничего не известно.  Молчит пресса,  не заведено никаких уголовных дел,  такое ощущение,  будто страна наводнена наперсточниками,  рэкетирами и киллерами.  И сатана там правит бал.

— Подумаешь,  банк!  — говорит молодой сосед с третьего этажа,  который недавно принес в виде благотворительности 14 новых своих костюмов,  — Мавроди обокрал полстраны.  Ну,  потолпились,  пошумели.  А денежки-то тю-тю.  Испарились,  никому не вернули.

Не вернули и нам,  хотя какие-то типы предлагали  посредничество.  За половину выбитой из банка суммы.  Выбитой!  Я помню,  как бандиты выбивали зубы в офисе АСКа.  Только не это!  Этот темный мир существовал где-то рядом,  о нем со смаком писали газеты,  им завораживало зрителей телевидение.  Меня от него тошнило.

А из «Евразии» прислали проверку.  Нас проверять. Думали, я деньги украл? Пристали с вопросами, почему Народный Фонд и Неопалимовка вместе пользовались деньгами гранта,  почему у них общий офис и оргтехника,  почему те же сотрудники?   Мы же все убедительно объяснили Бэбиситтеру… В общем,  Неопалимовка попала в черный список с требованием завершить проект любым способам.  То есть выпустить обещанные брошюры,  провести консультации,  создать коалицию и что-то там еще.  Предстояло  полностью отработать заявку.

 Неужели мы все,  кто связал свою судьбу с НКО,  независимо от важности миссии,  от характера решаемых на свой страх и риск социальных проблем,  должны перебиваться от гранта к гранту,  да еще и терять в бандитских банках свои кратковременные пособия?  Как райские кущи вспомнился академический институт,  где до глубокой пенсии и дальше можно было приходить за гарантированной зарплатой,  которая никогда не кончалась.   Только теперь  из этой глубокой,  как колодец,  задницы видны сияющие звезды государственной службы,  где действительно можно и сегодня ни хрена не делать, лишь гордо ездить с мигалками на работу.  Спрашивается,  кто пойдет тратить время,  силы и ум в третий сектор?  Ребята,  я уважаю вас.  Где ты,  далекий Дэвид Чавис из Ратгерского университета?  Давай,  подтягивайся,  родина тебя не забудет!

И Дэвид,  о,  чудо,  вдруг действительно откликнулся:

— Я нашел для вас специалистов по community development и жилищному самоуправлению,  это Гиллиан Кэй и Дэн Карен,  мои коллеги из Нью-Йорка.   Свяжись с ними.  Они готовы взять отпуск и прилететь в Москву.

— Дэвид,  что от меня требуется?  Срочно,  что делать?

— Нужен только спонсор оплатить им командировку на пару месяцев.  Ищи в Москве,  говорят,  должно сработать.

Кинулся к привезенному из Америки Компендиуму – справочнику фондов,  работающих в России.  Нашел пару адресов.  Вот:  CDC — “Корпус народной демократии” —  кривая улочка за Малой Бронной,  совсем рядом.  Второй этаж обшарпанного жилого подъезда.  Еще подумал:  совсем как у нас.   С трудом разглядел мелкую надпись на дерматиновой двери среди многочисленных коммунальных квартир.  В большой трехкомнатной квартире,  обставленной американской офисной мебелью и благоухающей запахом свежего кофе,  сидели две выпускницы Института иностранных языков и всего один американец.  От них зависело наше будущее.

— Давайте заявку,  мы поможем,  – коротко сказал гордый своей значительностью,  налитый всеми соками жизни американский парень.

И он помог. Случилось это в мае 1994 года. Нашу надежду — хипповатого Дэна Карина и его веселую подружку Гиллиан Кэй в Шереметьево встречала Лена Кудрявцева.  В это время в ЦИТО мне вставляли спицы в сломанный сустав на правой руке.  Гостей приняла Марья Алексеевна,  наша домкомовка,  из тех,  кто коня на скаку.  Я подоспел во-время,  чтобы,  заглушив водкой возвращающуюся после наркоза боль,  познакомиться с гостями.  Встречей довольны,  хотя слегка оглушены.  Еще бы,  у Марьи Алексеевны не забалуешь.  Хорошо еще,  она по-английски не в зуб ногой.  Отвела их в комнату — все чистенько,  все прибрано,  наутро гречневая каша с молоком.  Договорятся как-нибудь.

Встречаемся в Неопалимовке.  Начинаем с Народного магазина как средства раскрутки домкомов.  Потом проверяем на них идею общественного мини-пансионата.  Знакомим с активом,  специально не собирали,  с теми кто обычно.  Наконец,  ведем в бывший Красный уголок с только что привинченными к полу рядами кресел из соседнего кинотеатра.  Ребята вежливо улыбаются,  осматривают зал,  где Зина со своими старушками сегодня как раз отмечают День здоровья.  Тут консультантов что-то,  вижу,  смутило.  Оказывается,  зря мы вчера довинчивали последние гайки.  Ряды стульев для тренингов не нужны.  Нужно свободное пространство.  И Гиллиан показывает,  где и как будет проходить тренинг.  К вечеру у наших гостей совиный взгляд.  Еще бы,  у них же джет лэг, бессонница от  смены временных поясов.  Дэн успевает сказать:

— Игорь,  а ведь это и есть комьюнити-центр!  Все вы делаете верно.  Поздравляю,  — и заваливается на бок,  спать.

— Завтра займемся менеджментом,  оргструктурой и стратегией развития,  — добавляет Гиллиан и тоже выпадает в осадок.

Мы остаемся в некотором недоумении.  Где деньги,  Зин?  Зачем нам менеджмент,  если нас завтра не будет?  Они,  что,  думают,  что их менеджмент и стратегия развития неизвестно чего нас спасут?  Видимо,  у нас не достаточно голодные глаза вчера были,  когда гостей приветствовали.  Но это лишь потому,  ребята,  что на водку у нас всегда хватит!  Ладно,  терпение и еще раз терпение.  Раз они тут,  мы уж их живыми не выпустим,  так и знай,  Дэвид!

Назавтра Гиллиан,  разложив свой лэптоп на коленях,  начала действительно с дурацкого вопроса:

— Кто из вас знает,  что такое социальный менеджмент?

Ответом ей наше напряженное ожидание.  Делаем голодные глаза.

— Хорошо.  Скажи,  Игорь,  кто из вас в вашей организации за что отвечает?  Покажи должностные инструкции.  Нету?  Хм.  А как вы работаете?  Есть график консультаций?  Как регистрируется входящая-выходящая почта?  Покажите отчеты по  работе домкомов.  Нету?  Почему?  А план дворовых мероприятий и темы собраний?  А методические материалы и листовки для актива?  В чем же состоит ваша работа,  фрэнды?

Тут мы и поняли,  что первые комплименты были данью вежливости.  Но с другой стороны,  ну,  правда,  какой к черту менеджмент,  должностные инструкции для трех человек?  Что мы,  сами не знаем,  что делать?  Общественная работа — не заводской цех.  Что людям нужно,  то и делаем,  помогаем,  как можем.  По вдохновению,  а не инструкции.  Когда праздники мы и так знаем,  фура с картошкой по расписанию не ходит,  а когда приходит беда,  всем миром и собираемся,  решаем,  что делать.  Мы так живем,  ребята американцы!

Гилиан невозмутимо излагает азы планирования,  отчетности,  учета проделанного,  принципы работы с детьми и пожилыми,  малоимущими и многодетными,  разъясняет специфику работы проектами.  Постепенно увлекаемся:  оказывается,  то,  что мы делаем — это проекты.  И у каждого должны быть начало,  конечная цель,  сроки и методики выполнения.  Так мы никогда не мыслили.  Может быть,  это и есть новое мышление,  о котором говорил Горбачев?  Только он сам об этом не знал.  Иначе,  объяснил бы.  Но откуда эта американка знает про текущие крыши и грязные подъезды,  про больных стариков и подростков из неблагополучных семей?  У них же нет коммуналок и очередей в магазинах с пустыми прилавками!

А Гилиан продолжает дальше.  Она объясняет,  что есть такая профессия – социальный аниматор соседских сообществ,  социальный организатор по месту жительства,  миссия которого создавать и укреплять местные группы интересов.  Оказывается,  и у них,  в стране развитой демократии,  без такого профессионала,  лидера простые жители чаще всего беспомощны.  Особенно в депрессивных районах.  А если жители молчат,  то и власти мышей не ловят.  Брошенные хозяевами полностью амортизированные дома за бесценок скупают ловкачи девелоперы и строят на их месте дорогое престижное жилье.  Бедняков выселяют в гетто,  где они плодят иждивенцев и бездельников.  А если вместо акул бизнеса в этом районе появляются социальные аниматоры,  они организуют людей,  получают от города грант на ремонт дома и за символический доллар передают его объединению жильцов в пользование или в собственность.  И вот это она называет проектом,  успешным социальным проектом,  а Дэн приводит примеры.  Он,  оказывается,  и был в роли такого community animator.  Да,  ребята знают, о чем говорят.  В голове действительно происходит какая-то перегруппировка мыслей,  своеобразная перенастройка моих прежних представлений о том,  что надо и не надо.

После обеда,  выставив меня из комнаты,  невозмутимые наши наставники беседуют с народом,  с каждым по очереди.  Кудрявцева — переводчик.  С нашим интеллектуальным ресурсом – Еленой Сергеевной Шоминой Дэн беседует отдельно,  выведывает что-то про жилищные объединения.  Кстати,  после этого он и стал регулярно исчезать с ней.  Знакомила с жилищниками?  Так продолжалось недели две.  По утрам консультанты ели свою кашу у Марии Алексеевны,  потом шли сюда,  на Смоленку,  усаживались на старый черный диван,   раскладывали там бумаги и включали свои ручные пулеметы.  Разговор о грантах,  о дальнейшем финансировании не поднимался.  Их уверенные действия внушают надежду.  Ждем обещанного тренинга.

Наконец,  собираемся в Красном уголке и Гиллиан начинает так:

— Из услышанного человек запоминает 10-15 процентов.  Из увиденного — 20-25 процентов.  А то,  в чем принимал участие и что решал сам,  усваивается на 60-70 процентов.  В этом смысл тренинга.  Интерактивная форма обучения взрослых представляет собой ролевую игру и работу в малых группах по строгим правилам.

Дэн стоял у доски и фиксировал:  уважать мысль участника,  дать ему договорить,  не перебивать,  не шептаться,  выслушать каждого,  но не критиковать,  не забыть ни одной высказанной мысли,  говорить не больше двух минут,  задавать заранее обдуманные вопросы,  соблюдать регламент,  записывать в тетрадку выводы и важные мысли.   Через час делимся на три группы по пять человек.  У каждой своя задача.  И полчаса на обдумывание.  Правила  работы в группе:  каждый высказывает свою мысль,  остальные записывают ее кратко в тетради.  Затем каждый  выбирает из списка самую удачную и обосновывает свой выбор.  Затем отбор,  о результатах которого от имени всей группы докладывает её спикер.  На выходе  согласованное решение поставленной задачи.

Очень эффективная,  надо сказать,  техника.  Способ коллективного обсуждения и решения социальных задач без привычного нам базара,  без крикливого митинга и скандалов по пустякам.  И без парткома.  Конечно,  погоду делают такие тренера,  как эти наши волонтеры-консультанты,  вряд ли когда-нибудь у нас так получится.  Но мы уже увлеклись,  как дети.  А Дэн и Гиллиан охотно и азартно передавали нам базовые цивилизационные знания и социальные навыки,  накопленные за сотни лет демократического развития.  И в этих навыках не было ничего противного,  чужого,  неприемлемого.  Наш русский ум принимал их охотно,  этот подход не может не понравиться.  Слышишь,  Маклярский?  Пришло время обживания территории,  на которой мы теперь действительно хозяева.  Мой адрес и дом мой и улица.  А не Советский Союз.  Ребята как бы говорят:  хотите жить по-человечески?  Живите!  Нам нечего скрывать,  здесь нет военной тайны!  Берите и пользуйтесь.  Как родные,  ей-богу!

Тут и вспомнилась другая пара “консультантов” — присланные Смотровой наши первые волонтеры. Выудила же она их где-то! Жалкие птички, Джеф и Ледетт, знавшие, зачем они прилетели.  Какой разительный контраст!   Их встретил прямо в Шереметьево наш начинающий предприниматель.  С ключами от квартиры и от автомашины.  Счастливый,  повез к себе в Зеленоград. Интересно, чем они могли ему помочь? Через день недовольные американцы заявились к нам.  Им,  видите ли,  Смотрова обещала Москву,  а здесь 20 минут на электричке.  И курсы русского языка,  оплаченные Фондом!  Пришлось извиниться перед предпринимателем.  Поселить их в Москве, причем непременно в доме дипкорпуса и доплачивать за дорогую квартиру.   Они требовали оплаченного трудоустройства.  Завели собаку.  Им носили белье в стирку,  их обслуживали  уборщица и повар. Ни о каком волонтерстве речь уже не шла. Бред какой-то… А ведь и те и другие американцы!  Заставь дурака богу молиться…

Мы еще возбужденно переживали первый опыт тренинга,  когда Гилиан и Дэн,  не дав нам опомниться,  принесли из посольства сногсшибательную новость:  агенство US AID объявило о грантах на долгосрочные партнерские проекты!  Вот оно!  Вот,  оказывается,  с чем они приехали,  посланцы Дэвида Чавеса!  Хотя,  конечно,  могло быть и совпадение.  Просто подоспела запущенная правительством США программа после той самой речи Клинтона  в Ратгерс Университете.

— Пока мы здесь,  надо написать заявку.  — Дэн был невозмутим на летучке,  — делаем школу для жилищного и территориального самоуправления,  я правильно формулирую ваши цели?

Конечно, старина Дэн!  И застрекотал его компьютер.  Я что-то говорил,  Дэн слушал,  переваривал и писал.  Задавал вопросы и снова писал.  Его-то не надо учить писать заявки.  Все получалось логично и разложено по полочкам.  Я удивился только,  когда Дэн вписал российского партнера:  “Общенациональный Фонд ликвидации коммунальных квартир”.  Объяснил:

— Так надо, Игорь.  Я же представляю жилищную организацию,  UHAB.  А с вами будет Центр развития соседских общин Пратт института Университета в Бруклине. Директор Рон Шофман. Я уже договорился.

Приватизация жилья в России шла полным ходом,  появлялись первые товарищества собственников жилья,  нарастал их конфликт с частными управляющими компаниями,  в которые превращались на глазах вчерашние ЖЭКи, а  с точки зрения технологии самоорганизации — и жилье и двор один коридор.  Так что неожиданный партнер погоды не портил.

В конце концов в проекте,  окажется еще Нью-Йоркский университет,  и Городской общественный совет Нью-Йорка,  чей опыт мы будем изучать.  Всего пять партнеров.   Теперь конкурс заявок, оценка проекта неизвестными нам экспертами. И в случае победы  три года устойчивого финансирования! В предлагаемом бюджете зарплаты штата Народного Фонда из семи человек,  подготовка трех десятков тренеров с их поездками на учебу США,  отработка тренингов по разным темам. Вот это размах!  Партнеры готовят для нас так называемые модули — структуру и конспекты тематических тренингов.  Десант американских консультантов в Москву,  и ответные наши поездки для изучения опыта вывода депрессивных районов из кризиса.  Скрупулезно расписаны все расходы,  указаны все сроки,  контрольные даты.  Все,  как в аптеке.  Мелькают цифры,  графы,  строки и складываются в сотни тысяч долларов!  Основательно проработан проект, не только что придуман. Может быть, наши консультанты уже были готовы к нему до приезда? Не зря же Дэвид меня так внимательно слушал.

Случайно или нет попали мы в правительственную программу  США, на самом деле и не важно.  Важно то, что  это то необходимое для страны дело, к которому я шел сам путем проб и ошибок.  Ради которого я,  как оказалось,  оставил и ВГИК,  и ИСКАН,  и вообще всю прошлую жизнь. Ты же мечтал делать историю? Вот и делай. А то, что благословение пришло не от родной страны, так это что же, это понятно. Страна моя больна, ей надо помочь. Она выздоровеет, и это главное. Не за спасибо живем.

Наши волонтеры улетели,  увезя с собой подписанную мной и Дэном заявку.  Он ее сдаст там в штаб-квартире Агенства международного развития — US AID,  и потянутся томительные месяцы ожидания.  Вот и посмотрим,  насколько, и правда, заботит американское правительство демократия в России.

— Подбирай пока команду,  Игорь!  Продолжайте работать с Неопалимовкой.  Будем связываться.  Заявок много,  говорят,  около двухсот.  Cross the fingers!  — и Дэн скрещивает на прощанье пальцы.

Подбирай команду… Вон они,  в очереди на улице стоят.  Желающие стать организаторами местных сообществ и тренерами.  Да таких профессий-то нет в России!  И сфера такая,  что ни калачом,  ни палкой.  Кстати,  а тренер как, он должен быть с высшим образованием?  Или не важно? Наша умница и красавица Лена Кудрявцева,  например,  дипломированный архитектор,  но сейчас пока по двору бегает ее малышка,  эта веселая мамаша воюет за подвал для детского клуба.  И ее интересует двор как среда воспитания.  Одна есть.

Теперь Татьяна Латышева.  Резкая,  активная  мать одиночка с больным ребенком она давно держит  бесплатную столовую,  кормит пенсионеров и многодетных.  Из Германии друзья гонят ей фуры с продуктами.  Повара готовят,  она кормит сотни людей.  Адский труд.  Ее бы к нам,  да не бросит она,  ясен пень,  свою столовую.   К тому же  Таня  — “яблочница”,  активистка партии,  интересуется  выборными кампаниями,  пойдет на выборы.

Хороший кандидат в команду Софья Николаевна Путилина.  Она постарше,  инженер по специальности,  председатель комитета территориального самоуправления  “Волхонка-центр”.  Ее детище — домовой социальный комбинат культурно-бытовых услуг.  И  некоммерческая парикмахерская,  и ателье по ремонту одежды,  и курсы английского языка,  бесплатные для детей из нуждающихся семей,  и юридическая консультация для соседей.  Периодически бесплатные обеды для нуждающихся.  У нее учиться надо, а не ее учить.  Да и потом:  разве она бросит свое хозяйство ради тренерской работы? . .

А вот Галка Мокшина — это такая романтическая история.  Галина вынырнула из  мешков с почтой конкурса молодых домохозяек.  Мешки хотел выбросить,  как мусор,  директор Дома Медиков.  Я забрал их себе и читал,  и рассматривал фотографии.  Молодые мамы охотно  рассказывали о себе,  о своих мечтах.  Письма как социологическое исследование.  Незатейливые,  они высвечивали грустную правду о нереализованности способностей и талантов.  Кто-то в детстве сочинял стихи,  кто-то рисовал,  кто-то занимался спортом,  кто-то мечтал стать актрисой,  покорить Москву.  Их взрослая жизнь,  семья,  дети стали крушением их надежд.  Мечты просели,  таланты оказались ненужными.  Боль несбывшихся надежд – вот о чем эти письма.  Однажды я набрал номер телефона.  Звонка как будто ждали:

— Ну,  наконец-то!   Куда мне прийти?  – Звенел,  рвался навстречу молодой голос.   Я начал было рассказывать о фонде.  Меня перебили нетерпеливо:

— Я так ждала вас!  Я знала,  это случится.

Она вошла,  нет ворвалась в офис,  буквально выбив сильным телом дверь.  Сначала сверкнула  длинными ногами в красных колготках из-под короткой черной юбки.  Потом сказала с места в карьер,  восторженно глядя прямо в глаза:

— Что надо делать?  Я готова!

Вот где было намешано всего!  Огненный темперамент,  доброе сердце,  жажда деятельности.   Галка бросила опостылевшую ей работу товароведа  в какой-то обувной фирме.  Всегда стремительная,  со смеющимися черными глазами,  она ладила с нашим контингентом,  пожилыми и обиженными реформами людьми.  Старушки ей вечно звонили,  она ходила по домам,  мыла им посуду и вела душеспасительные беседы.  Как я хотел,  чтобы она стала исполнительным директором «Неопалимовки»!  Но Галка наотрез отказалась начальствовать.  Через два года заболел страшной болезнью и быстро умер ее муж.  В Америке в нее влюбится пожилой тренер,  к которому,  в конце концов,  и улетит она с дочерью.  Как тебе там живется без нас,  Галка?

Реализуя доктрину Клинтона,  американские университеты и фонды стали приглашать на учебу актив третьего сектора с условием не оставаться в США,  а вернуться и применять полученные знания дома.  Лучшего способа пережить ожидание судьбы нашей заявки не придумать.  Да,  и из дома лучше пока исчезнуть. Так что я рад полученному предложению. Лечу чартерным рейсом с тремя сотнями таких же стажеров,  направленных в разные университеты США.  Молодые,  веселые,  беспечные голоса,  самолет гудит, как турлагерь.  Что-то отделяет меня от них.  Как что? Вдруг понимаю, что они просто другое поколение! Сижу одинокий и смотрю на них с завистью, как из-за стеклянной стены. Хочу с ними, в их веселый гам и самоуверенность. Но никогда уже не слиться с их шумным потоком. Хоть маску одевай, чтобы избавиться от того подозрения, которое вызывает у здоровой юности человек, отставший от них на целых тридцать лет…

Ухо первым заметило еще одну странность в их поведении и в самолете и позже в гостинице в Вашингтоне,  где нас собрали на ориентационную сессию. Эта молодежь говорила между собой на разных языках — украинском,  латышском,  грузинском,  белорусском.  А общий язык у них был английский.  На мои попытки заговорить по-русски отворачивались.  От великого и могучего,  правдивого и свободного,  всегда объединявшего нас,  они бежали,  как от проказы.  Вот почему легко рассыпался союз социалистических республик.  Хрущев и Суслов,  взгляните-ка на вашу «единую историческую общность — советский народ».  Красивая сказка о дружбе народов с печальным концом… Среди этих представителей бывших советских республик я чувствовал себя более чужим,  чем с далекими от меня американцами.  И тут уже совсем не возраст тому причиной…

Студенческий городок в бывшей военно-воздушной базе США “Thundеrbird”.  В зеленом парке,  орошаемом скрытыми в траве распылителями,   цепь маленьких домиков-аудиторий среди цветов и лужаек,  одноместные коттеджи  для студентов,  бассейн в центре парка,   тихая,  всегда полная студентов  библиотека,  спортзал,  стадион,  столовая с невиданным количеством еды.  Первое время мы все набирали вдвое,  втрое больше,  чем могли съесть.  Пока привыкли.

На первом занятии «Почему люди занимаются общественной работой:  мотивация» нам объяснили  основные мотивы,  которые привлекают американцев к бескорыстной работе в общественных и некоммерческих организациях.  Главный у них — решение своих проблем путем мобилизации заинтересованных.  Второй — добровольчество,  бескорыстная помощь ближнему.  Дальше идут:  потребность общения,  самоутверждение,  ожидание признательности и благодарности.  Есть даже такой мотив как карьерный рост,  начало пути в политику.  Интересно сравнить с нашей мотивацией.

Следующая тема сначала не понравилась:  «Бухгалтерия для некоммерческих негосударственных организаций» — финансовые документы,  бюджет проекта,  учет-отчет как инструменты управления организацией.  Зачем оно нам?  А вот зачем, неучи:  в движении денег отражается вся деятельность организации.  Это не только зеркало гранта.  Это мотор гранта.  Куда дал деньги,  там и сдвинулось.  Не дал — стоим.  Не туда дал — не туда поехали.  Вспомнил уроки Дэна и Гиллиан.  Видно,  в это что-то есть.

В группе выделялась не только ростом и темпераментом,  но и,  как выяснилось,  тем,  что уже была матерью троих детей,  Елена Егорова.  Завскладом на каком-то заводе в подмосковном городе Дзержинский,  она была из тех матерей,  что возглавляют в школах родительские советы,  собирают деньги,  покупают учебники,  в общем,  она возглавляла в Дзержинском общественную организацию «Семь Я».  Понятно:  вопросы материнства и детства.  Учится яростно,  все пишет в тетрадку,  карандаши ломает от старательности.  По возвращению в Москву она сама придет в Народный Фонд и скажет:

— Хочу у вас работать. Это то, что надо.  Я вам пригожусь.

— Там тебе ж из Дзержинского каждый день два часа добираться!

— Мое дело. Буду добираться.

Рабочая косточка. Пусть нет у нее высшего образования, пусть мыслит просто и прямолинейно,  но она, как и я, искренне и безусловно предана нашему делу. Она видит в нем смысл своей жизни и карьеры. Мы не попутчики, мы единомышленники. Егорова стала еще одним  полноценным членом нарождающегося коллектива “Народного Фонда”.

Мне нравился и совсем юный Леша Головань,  тихий и добросовестный,  но уже определивший свое место на общественном поприще.  Он директор негосударственного детского приюта.  Не удивлюсь,  когда он  впоследствии станет уполномоченным по правам ребенка в Москве,  а затем и членом Общественной палаты.  Собственно,  в той поездке мы втроем только и занимались по-серьезному.

Остальным  не в коня корм.  Вальяжный начальник из Владивостока,  ни весть как затесавшийся среди активистов НКО,  мужик при деньгах,  сразу же  взял машину напрокат и уехал с одной из хорошеньких участниц в Лас-Вегас.  Почему не погулять на деньги американских налогоплательщиков.  Так и учились демократии.

На обратном пути получил разрешение остаться в Нью-Йорке.  Что там с нашей заявкой?  Ого,  заявка принята на второй тур!  Из 157, оказывается, осталось 54.  Наши ставки растут!   Гиллиан везет меня в Бруклин представить Рону Шифману,  директору Центра развития общин в Институте Пратта.  Рон — наш главный научный консультант.  Плотный, невысокий, с округлой бородкой и грустными, внимательными  глазами,  Рон оказался не только  профессором с мировым именем,  но и членом городского совета Нью-Йорка.  Усаживает за стол,  заваливает книгами и фотографиями,  попутно рассказывая о проблемных кварталах.  Центр Пратта разрабатывает планы возрождения кризисных территорий.  Там студенты проходят практику,  пишут дипломы и диссертации.   Бюджет пополняется грантами  города Нью-Йорка.

Потом к Дину в офис UHAB в знаменитом Сохо.  UHAB — Центр поддержки жилищных объединений,  наш главный партнер.  На третьем этаже брошенной текстильной фабрики 30-х годов под высокими потолками цеха еще видны трубы,  на цементном полу — кубиклы,   это такие выгородки,  рабочие места с компьютерами.    Все рационально и аскетично.  Здесь обучают членов социальных жилищных кооперативов:  как экономить тепло и воду,  как считать расходы и доходы,  как не портить двери и не гадить в  подъезде,  как совместно собирать квартплату и раздельно собирать мусор.  Бесплатно обучают,  UHAB давно и прочно сидит на городских грантах.

— Собирайся,  едем в штаб-квартиру Фонда Форда.  — вдруг говорит Дэн.

На самом берегу Ист-Ривер находится штаб американской благотворительности.  Огромное кирпично-красное здание на квартал с внутренним солнечным двориком,  тропическим садом со скамейками и фонтанами,   вежливая охрана и бесшумные лифты.  Нас принимает заведующий отделом международных программ.  О нас уже здесь знают. Оказывается, Фонд Форда скоро откроет офис в Москве, руководитель офиса уже известен,  это англичанка миссис Мэри Маколли.  А пока они знакомятся с перспективными проектами,  заслуживающими поддержки в будущем.  Значит,   у нас будет шанс  и в дальнейшем,  если мы выиграем конкурс?  Ощущение уверенности в успехе крепнет, настроение поднимается.

С этим настроением и отправляюсь к члену Правления и соучредителю Народного Фонда В.В. Познеру.  Его квартира в большом доме в Южном Манхеттене.  Дом с консъержем, с большим мраморным холлом.  Он здесь  на контракте с телевидением CNBC,  ведет знаменитое ток-шоу в паре с Филом Донахью.  Хозяин встретил приветливо,  усадил на большой диван посреди комнаты,  жена подала чай на журнальный столик.  В.В. — в кресле напротив.  Заявка на партнерский грант в USAID,  кажется,  произвела  на него впечатление.  Особенно подробность,  что из 156 рассмотренных заявок осталось 54,  и наша – среди  них.  Для буклета проекта и Народного Фонда прошу его набросать несколько фраз,  нечто вроде напутствия. Думает, пишет размашистым почерком. Текст пойдет на брошюру о миссии нашего проекта. Расстались тепло.  Володя просил передать поклон семье.

Эх, Володя… Знал бы ты, что от той семьи у твоего гостя скоро останется лишь кровавая  рана.  Я летел  и по мере приближения возвращались мучительные, спазмирующие головные боли от  мыслей о неумолимом разрыве.  За эти месяцы ничего не рассосалось само собой.  Меня ждали две женщины. Каждая по-своему.  Надо объясниться, надо просить Наташу дать время,  что означало бы — и она сознавала это — смириться с двойной жизнью.  Чего допустить ее гордость не позволяла.  Она вообще со мной не разговаривала,  тая обиду,  еще ожидая моей капитуляции и раскаяния.  Хоть бы слезинку проронила! И семья была бы спасена.  Но она не хотела,  чтобы ее жалели.  Жалости как раз хотела другая женщина.  И мне казалось,  что я уже не могу ту,  другую,  бросить,  мы зашли слишком далеко во взаимных ожиданиях.  Это была ловушка: выбор между двумя предательствами.

Дело дошло до разговора с ее отцом.

— Не ломай семью.  Думаешь у меня не было увлечений?  – заперся он со мной в кабинете.  Помолчал.  Откинулся в кресле:  — Ого!  Еще сколько!  Но семья это же святое!  Подумай хорошенько.

Голос звучал почти доброжелательно.

— Что ты делаешь?  Одумайся!  Это же все будет твоим,  — обводила руками вокруг себя непривычно растерянная теща,  как бы загораживая собой дверь из дома.  Слезы стояли у меня к глазах.  Щемило в груди.  Мне нечем было оправдываться.

— Решайся,  отец,  не мучай мать!  – со злостью сказал,  наконец,  сын.

Всеми обсужденный и осужденный,  стыдясь уже известной всем семейной ситуации, я отсиживался в подвале, что под офисном на Смоленке.  И,  как наркоман,  ждал свиданий с той, кому отдавал безрассудно всю оставшуюся жизнь, не ведая, что через какой-то десяток лет она безжалостно разрушит ее, переступив через еще неокрепших детей, заберет квартиру, машину, родину. Она шептала, обнимая:

— Я люблю тебя! Ты сильный, ты умный, ты всегда что-нибудь придумаешь, у тебя не будет старости, нам Бог послал это счастье.

В конце концов  Наташа молча выставит чемоданы с моими пожитками за дверь.  Было стыдно,  нестерпимо стыдно,  у меня не было слов оправдания,  я презирал себя,  но настал миг,  и  нетвердым шагом я шагнул  туда,  откуда уже не вернусь.  Измену и развод она так никогда и не простит.  У нее хватило сил первой порвать сразу и навсегда.  Когда спустя годы придет мой черед пережить крах семьи,  я спасую и окажусь слабей ее.

Но сейчас,  когда решение было объявлено,  стало вдруг легче.  Я обнимал молодую,  податливую женщину,  наполняясь силой и радостью от второй дарованной мне жизни, готовый к миссии, выстраданной годами поисков, ошибок и находок. Старинный подвал сохранил на своих сводах копоть,  кажется,  еще с времен наполеоновского пожара.  Мы спали на полу,  на большом матрасе.  Воздух,  вползавший в подвальное подслеповатое оконце,  нес выхлопные газы улицы и пыль.  Мылись в цинковом тазу,  еду готовили на старой электрической плитке.  Во времена АСКа для компьютерного класса под лестницей,  к счастью,  был проведен туалет.  18 ступеней вверх,  и я уже на работе.  Как на судне.  Где спишь,  там и работаешь.  На сводчатом кирпичном потолке — стихотворные приношения от друзей.  Этот образ жизни можно было считать добровольной схимой.  На самом деле у нас не было другого места.  В тот момент эти бытовые лишения были в радость.  С милой и в шалаше рай — точнее не скажешь.  Вскоре туда же спустилась по крутой лестнице чесальная машина «Орловчанка» — вот и мастерская для создания нетканых гобеленов.  И жилье,  и мастерская,  и скоро здесь откроется детская изостудия “Фонарик”.

Но все же все равно еще долго,  а на самом деле всегда будет ныть и болеть расчесываемая воспоминаниями рана расставания со своенравной и верной своим чувствам Наташей,  с сыном,  путь к которому еще предстояло пройти,  чтобы не потерять его,  с нашими общими друзьями,  лишь некоторые их которых останутся моими,  с тридцатью годами жизни в большой и прекрасной семье Хренниковых.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *