Календарь статей
Август 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Июн    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Рейтинг@Mail.ru

Они пройдут — расплавленные годы
Народных бурь и мятежей.
Вчерашний раб,  усталый от свободы,
Возропщет,  требуя цепей.

Максимилиан Волошин

Горы возникли внезапно,  как первая волна цунами – стеной.  Вот они,  Скалистые горы.  Быстро темнело.  Дорога запетляла серпантином.  До Санта Фе 40 км.  Под нами бурлит Рио Гранде.  Никаких признаков жилья.  Только отдельными пятнами далеко внизу одинокие ранчо.  Кое-где бродят кони.  Как так можно жить?  Ближайший супермаркет миль в сорока,  а где заправка и не знаю.

Из темноты свет фар выхватывает какую-то халабуда на обочине.   На покосившихся дверях от руки краской:  «Private».  Стучим.  Высовывается из темноты мрачная растрепанная рожа с прижатой к уху телефонной трубкой:

— No,  на вашем месте я бы тут не останавливалась.

Не задавая лишних вопросов,  быстро ретируемся.  Где ночевать?  Тормозим возле почты,  над которой гордо развивается американский флаг.  Подрулили под фонарь,  разложили сиденье.  Женька уже спит в багажнике.  Мы пытаемся уснуть под вой койотов и полную луну.  А вдруг здесь оборотни водятся?  Как в кино.  Зачем-то сжимаю в руке нож.  Незаметно пришел сон,  глубокий и тихий.

А утром с нашей вершины открылось нам чудо.  Вдали в кратере потухшего вулкана голубое озеро,  по глади скользят рыбачьи лодки.  Стояла божественная тишина.  Небольшое поселение,  куда мы скатились,  подгоняемые голодом,  предоставляло случайным путникам пару деревянных салунов с балконами по второму этажу,  комнатами с огромной кроватью,  телевизором на стене,  шкафом,  столом,  двумя стульями,  холодильником,  кофеваркой и  ванной.  60 долларов за сутки на всех.

— Здесь скоро будет туристический центр,  — говорит Сюзан,  хозяйка,  накрывающая нам на стол,  — вон видите,  сколько ранчо появилось в горах?  Это одиночки,  любители природы – йаппи,  интеллектуалы:   дизайнеры,  писатели,  поэты,  художники.  Им на работу ходить не надо.  Покупают здесь землю,  строятся и работают на компьютерах.  Здесь всюду Интернет.

Продираемся с Женькой сквозь заросли колючего тростника  к озеру,  где виднеются десятки лодок.  Идут соревнования рыбаков западного побережья.  Местные охотно рассказывают о том,  как напустили в озеро мальков редких рыб,  чтобы привлечь рыболовов,  как придумали соревнования между ними,  как пригласили сюда художников и открыли сувенирные магазины.  Это отгороженное грядой гор,  еще не развращенное туристами,  действительно орлиное гнездо,  тоже Америка.  Над горами плывут легкие розовые облака.  В нашей комнате – мелодичный перезвон купленных в местном магазинчике wind bells – поющих труб,  наследие американских индейцев.  Лежим,  молчим.  Эта страна наполняет нас до краев каким-то тихим восторгом,  собственной самодостаточностью,  разнообразием образов жизни и улыбками незнакомых людей.

А завтра снова в путь.  Город Санта Фе уже совсем рядом.   Испано-мексиканская цивилизация терракотовых глиняных мазанок в яблонях,  обвешанных багровыми ябоками,  за низкими облизанными глиной заборами.  Узкие улочки,  высокие тонкие колокольни с амбразурами.  У городской ратуши возле галереи Taylor A. Dale,  где представлено ориентальное  искусство американских индейцев,  Африки и островов Океании,  нас встречает Сью – японская американка (или американская японка) с черными с проседью волосами.  Рядом в ярко красной машине  грузный седовласый мужчина.  Не открывая дверцы,  он спрашивает:

— Где вы хотите иметь ланч?

Я мямлю что-то вроде «не беспокойтесь,  мы уже завтракали».  На что мужчина отвечает:

— Это вы не беспокойтесь, вы приглашены.  — Протягивает руку и представляется:

— Брюс.

Далее действие разворачивается в пресвитерианской миссии на площади Plaza Rezolana.  Бывшая школа Касагранде,  ныне культурно-просветительский центр:  большой конференц-зал,   библиотека с компьютерной комнатой,  гостиничка со внутренним двориком,  где гнутся к зеленой сочной траве обремененные спелыми плодами яблони.

— Вот ваши апартаменты,  – говорит Сью и добавляет:  — В четверг у нас большой заезд,  тренинги для местных фермеров.   Завтрак,  обед и ужин в столовой.

Сью везет нас мимо конной статуи основателя города испанца Педро де Перальта  к удивительному человеку,  86-летнему фермеру Джону Стивенсону,  хозяину «Общинной фермы» — фермерского  хозяйства,  где трудятся  под его мудрым руководством добровольцы,  а продукты идут в школы и миссии,  в приюты и ночлежки.  По дороге она рассказывает о том,  как еще недавно он летал в Израиль за каким-то новым прибором для поливки,  как выращивает на своих трех акрах больше 30 наименований овощей и фруктов.

Старик строго смотрел нас из-под густых седых бровей:

— Вы правда из России?  А я здесь родился.  Что-нибудь понимаете в сельском хозяйстве?  Смотрите,  вот эти израильские трубы с дырочками.  Они распыляют воду по таймеру,  большая экономия воды.  На этих горных землях уже три года засуха,  а у меня все растет.  Я работаю каждый день по 12 часов.  Вам сказали,  что я бывший штангист?  Идем,  я покажу мою штангу.  Эту засохшую речку трудно было переплыть в годы моей молодости.  Никогда не было в этих краях столько пришельцев.  Когда нас было 7 тысяч воды хватало.  Сейчас население Санта Фе больше 70 тысяч,  город растянулся на десятки километров,  много машин,  грязный воздух.  Мы планируем вырыть вон там пруд и разводить в нем рыбу.  Приходите в пятницу на семинар,  много узнаете.

Мы ходили за этим удивительным человеком часа два,  и он подробно рассказывал о каждом растении и походя собирал нам в пакеты виноград (заботливо укрытый  сеткой от птиц),  груши больше похожие на персик,  пахучие помидоры… Для тех,  кто считает США раем для сельского хозяйства и для жизни,  напомню,  что здесь,  к Западу от 100-го меридиана – пустыня и засушливые земли от горизонта до горизонта.  Дакота,  Небраска,  Канзас,  Оклахома и Техас нуждаются в воде не только для земледелия,  ее не хватает и для жизни…

Утром нас навещает Брюс,  с которым беседуем в уютном холле.   Брюс родом из Норвегии.  Здесь живет уже 36 лет.  Начинал священником пресвитерианской церкви.

— Наша церковь веками доказывала,  что она должна служить людям,  распространять просвещение и знания,  организовывать гражданскую жизнь в соседских сообществах.  Сколько честных и благородных людей отправлялись на край света миссионерами не с оружием в руках,  а с книгой и словом.  В нашем культурном центре,  где вы остановились,  сейчас живет 50 старых миссионеров на пенсии.  Поговори с ними.  Это мужественные,  бескорыстные просветители,  отказавшиеся от комфорта цивилизации ради людей,  которым  они нужны.

Сейчас Брюс возглавляет местный общественный «Центр обучения»,  который шефствует над  двумя организациями «Индейский молодежный лидер» и «Земля племени Навахо».  Шефство не бесплатное,  по  контрактам.  Центр – это он и Сью,  обеспечивающие интеллектуальными ресурсами эти и другие организации коренных американцев.  Учат писать уставные документы,  сочинять заявки на гранты.

Пока мы общаемся,  во двор въезжает огромный автобус.  Из него высыпают пожилые и очень пожилые люди,  у крыльца выстраивается цепь чемоданов.

— Это  Elder Hostel,  — замечает наш вопросительный взгляд Брюс,  — некоммерческая организация,  призванная скрасить жизнь пожилых людей,  организуя для них сверхдешевый образовательый туризм,  без роскоши,  но с лекциями и экскурсиями по всем странам мира.  Сью,  например,  завтра будет вести здесь в Плаца Розалана свой семинар.

На другой день Сью повезла нас в Host Ranch – филиал миссии возле деревни Abuigui,  где всю свою творческую жизнь провела знаменитая художница Джорджия О’Киф.  Это зеленый оазис размером в несколько тысяч гектаров,  возникший благодаря артезианским скважинам,  пробитым миссией.  Здесь обучают местных индейцев современным методам землепользования,  здесь же у подножия гигантских красных скал группа людей разного возраста пишут маслом эскизы  под руководством профессионального живописца.

— Наша платная двухнедельная школа-студия,  сюда съезжаются не только американцы,  — поясняет Сью.  При миссии есть столовая с приличной горячей пищей,  мотель и гостиница мест на 60,  которые никогда не пустуют.

Программный директор этого центра Обри Оуман с энтузиазмом рассказывает о своей работе.  Он в долине уже  27 лет.  Дружит с местными индейскими племенами,  по пятницам открывает в миссии  ярмарку их народных промыслов,  по средам ведет семинары по строительству саманных домиков из местного теплосберегающего материала adobe с установкой солнечных батарей.  В прошлом году  в миссии выстроили бассейн,  где местных детишек обучают плаванию.

Обри геолог по образованию,  работал в Корпусе мира в Колумбии,  участвовал в программах ООН по открытию школ,  по системам питьевой воды в пустыне.  Я спрашиваю его,  чему отдана его жизнь.  Обри задумывается.  Его выразительное,  дубленое солнцем лицо с тонкими европейскими чертами просто красиво.

— Знаешь,  пожалуй,  людям.  Я научился уважать другую культуру,  другое мнение.  Когда-то миссионеры приходили на эти земли завоевателями и требовали от индейцев отказаться от их богов.  Я же говорю от своего имени и никого не обращаю в свою веру.  За мной идут,  я завоевал авторитет тем,  что я умею.  Это приносит неизъяснимое удовлетворение.

Кольнуло острое чувство зависти,  как будто моя судьба досталась другому человеку…

Ровно в три часа Обри оставляет меня у телефона.  Каждую среду в 3 часа по нью-йоркскому времени,  где бы мы ни находились,  я должен был отыскать телефон и ждать звонка из Нью-Йорка.  Олег Сулькин из газеты «Новое русское слово» на русском языке ведет со мной разговор в эфире о нашей Одиссее.

Радиопередачу «С Игорем Кокаревым по Америке» слушает русскоязычная Америка.  С первой же передачи случилось непредвиденное.  Звонить на радио стали с первой минуты.  Очень знакомый голос спросил,  тот ли я Кокарев,  который был вице-президентом АСКа – Американо-Советской Киноинициативы.  И разговор уклонился в сторону России.  Второй звонок из Нью-Йорка от моряка, который плавал с моим отцом. Третий просил передать привет моей сестре Рите от ее однокурсника. Что они, все слушают радио?…

Женщина из Огайо рассказала свою историю переезда в США из Белоруссии и просила прислать ей будущую книгу о нашем «открытии Америки»:

Еще звонок:

— Игорь,  меня зовут Галина,  я с Украины.  Я слушаю ваши передачи и хочу вам по-украински поклониться за вашу книгу,  она так нам нужна.  Я живу с детьми здесь давно,  мы выиграли Грин-карту.  Я работаю,  дочери учатся,  мы счастливы,  но я ничего не знаю про эту страну.  Я хотела бы иметь вашу книгу,  я посылаю вам чек,  пожалуйста,  примите его,  чтобы ваш ребеночек родился здоровым.

— Игорь,  здравствуйте!  Я Епишева Раиса Васильевна,  да,  племянница того самого… Живу здесь давно,  я многим помогаю – и в Россию шлю вещи и здесь вот церковь строю.  Бог помогает,  все получается неплохо.  И у вас получится.  Мне хочется помочь и вам.  Скажите,  куда переслать чек.

Горло перехватывало от таких звонков,  я замолкал,  терял нить.  А когда пошли трогательные советы,  где и как рожать в Лос-Анджелесе,  чем и как кормить Ию в дороге,  передача уже не подчинялась мне.

— Я Давид,  работаю в близкой области – строительство жилья для бедных.  Сейчас въезжаю в тоннель,  дайте телефон,  куда вам позвонить,  у меня масса знакомых в Лос-Анджелесе,  вам помогут,  не сомневайтесь.  У вас интересная жизнь,  вы,  что надо!

С Дэвидом мы продолжили общение и потом.  Он расспрашивал про нашу Гражданскую Академию,  советовал открывать  филиалы по стране,  объединив их в большой образовательно-тренинговый холдинг:

— Нельзя упускать эту школу из рук,  если у вам уже есть методики и ноу-хау.  Это отличный бизнес.  Делайте маркетинг среди риэлтеров,  им нужны грамотные управляющие жилых комплексов,  которые умеют работать с организациями жителей.

Спасибо,  Дэвид.  Только поздно,  Школа закрывается.

На самом берегу мутно-желтых вод Рио-Гранде в зеленых зарослях  кораль с лошадьми,  жующими яблоки,  разбросанные по земле,  и сдвоенный трэйлер,  дом на колесах.  Колес нет,  но есть  Гил – рослый,  тучный,  смуглый индейца с седой косичкой по ту сторону горбатого носа.  Это местный вождь племени Тьюа — Тewa people.

— Беседовать можно здесь,  — сразу начал он,  — указав на диван в центре комнаты.  И начал:

– Когда я был маленьким,  мать готовила еду на всю семью,  но часть я всегда относил самым старым людям пуэбло.  В благодарность они рассказывали нам,  малым детям легенды и мифы нашего племени.  В 1625 году нас было около одной тысячи двухсот семей.  Примерно столько же живет сейчас только за этой рекой.  Не называй  эту территорию резервацией.  Это так называемые granted lands – жалованная земля.  Рядом  с нами другое племя – Пуэбло Ильдефонсо.  Мы как бы нация в нации.  Обладаем долей суверенитета,  закрепленного договором с правительством США,  имеем право торговать с ним.

А я вспомнил,  что индийцы на этих землях не платят федеральных и местных налогов.  Присутствие федерального правительства минимально,  конфликты между самими племенами решаются самостоятельно.

—  Последнее время нам разрешили беспошлинные казино,  но эти гнезда разврата навредили прежде всего самим индейцам,  так как вместо туристов именно они стали просаживать свои жалкие пособия и напиваться до бесчувствия.  А вот Пуэбло Хопи отказалось от казино и лотерей,  рассчитывая подняться малым фермерством,  производством кукол и развитием туризма на основе своей культуры и истории.  Эти усилия спасают их от эрозии культуры наркотиками,  пьянством и бандитизмом.

Я не перебивая,  записывал,  Ия  снимала на видео и вождя и его маленькую внучку Аспентран,  с которой в куче игрушек уже возилась Женька.

— Многие предметы нашего обихода стали объектами художественного промысла.  Например,  ильдефонсо делают горшки для галерей и рынков.  Мы с братом чуть ведем современное фермерское хозяйство.  – Он гладит по черноволосой головке внучку:  — вот где сейчас мое сердце.  Голос сердца мне сказал:  передай ей дух твоего народа.  Я с шестнадцати лет участвую в движении за гражданские права,  против коммунизма и фашизма.  Путешествовал по Америке,  два года жил в Мичигане,   четыре года воевал во Вьетнаме.

— Сколько вам лет?  — осторожно спрашиваю я его.  И он отвечает,  как подобает индейцу:

— Я стар,  как эти горы.  Я молод,  как эти звезды.  До семи лет я говорил только на языке предков.  Скоро я увижу своих предков.  По утрам я мысленно оглядываюсь на прожитую жизнь,  потом сажусь к компьютеру и записываю то,  что еще надо успеть сделать.  У меня особое отношение к внучке.  Простые вещи,  которые мы делаем вместе с ней – это и есть самое главное в жизни…

— У нас своя медицина,  мы по-своему выращиваем овощи,  по-своему думаем.  Наше племя – традиционная сельская община с общей собственностью,  все равны,  нет богатых и бедных,  все подчиняются вождю или губернатору.  Как видите,  это почти коммунистическая форма управления.  В России все держалось на насилии и потому распалось,  а у нас – на традициях предков.  Кто не хочет,  тот может уйти – Америка большая.   Только так можно сохранить природу,  которая загрязнена цивилизацией.  Приезжайте послезавтра на праздник Матери-земли,  поймете.

Так же деловито,  как мы начали эту беседу,  она закончилась.

Праздник «Мать-Земля» мы,  конечно,  не могли пропустить.  Каменная арка в чистом поле,  в которую ведет свежая колея.  За аркой по кругу натянутые  тенты:  народная медицина,  мануальная терапия,  настойки на травах,  солнечные печи,  солнечные батареи.  В центре — концертная площадка,  на которой монотонно отстукивает ритмы небольшой оркестр.  На трибуне – уже знакомый нам Гил.  Поодаль в окружении журналистов — уверенная женщина в очках.  Это Кетти,  жена Гила.  Она махнула нам рукой:

— Не уходите,  я хочу поговорить с вами.

Изучаем устройство солнечной печи,  в которой печется картофель,  ублажаемся медитационным массажем успокаивающих рук целительницы.  Подъезжают и уезжают какие-то люди,  сменяются ораторы и оркестры – ритм события совпадал с ритмами  Mother Land,  с ее резкими порывами ветра,  трепавшими тенты,  палящим солнцем в безоблачном небе,  уходящими за горизонт линиями вздувшихся вен Земли,  они застыли на века.  Мы сидим с Кэтти в тени.  Она неспешно доедает гороховый суп из глиняной чашки:

— Мы еще не освободились от колонизации.  Сначала колонизаторы уничтожили наших духовных лидеров.  Потом лишили нас языка,  заставляя и сегодня учиться в школах на английском.  Их церковь навязала нам своего Бога.  Нас приучили стыдиться нашей культуры.  Разрушили общину как большую семью.  Экономика подавила дух.  Мы уже потеряли способность предков перемещать энергию в пространстве,  находясь в одном месте,  в то же время оказываться в другом.   Мы невидимы в большой Америке.  Но я сознаю себя гражданкой США,  чтобы иметь возможность влиять на ее политику.  Кое-что перенимаем и для себя.  Например,  поднимаем общественную роль женщины,  включаемся в программы ООН для малых народов.  Наша цель создавать отношения от сердца к сердцу.

На память она оставляет несколько слов в моей тетрадке…

На выгоревшем под солнцем холме у малюсенькой русской церкви звонят wind bells — мелодия отрешенности от земной суеты.  Часовенька закрыта,  медный колокол под навесом давно молчит.  Ниже по склону глиняный забор,  за которым перезвон других wind bells.  Наше появление не прошло незамеченным.  Нас приглашает войти  рослый старик с лицом Макса фон Зюдова – это Тимоти Виннебергер.  Суетливая женщина в платке – его жена Карэн.  Кто их знает,  какие это немцы и почему здесь.  Сейчас это тихие пенсионеры.  Нас кормят,  расспрашивают,  рассказывают о часовне.  Она построена  на средства двух десятков русских семей,  занесенных в Санта Фе ветрами войн и революций.

Тимоти,  оказывается,  профессор.  Он показывает свои учебники по начертательной геометрии,  рассказывает,  как выстроил этот причудливый глиняный замок на склоне горы.  Карэн вырастила на сухой глине холма изобильный огород со всеми мыслимыми овощами и ягодами.  От них в дымке внизу виден Лос-Аламос,  военная база.  Прощай,  Санта Фе,  непохожий на Америку.

Следующий на пути к Тихому океану Альбукерке.  Унылый барачный город разношерстной бедноты с длинными безликими улицами с мелкими домами,  невыразительными магазинами,  торгующими неизвестно чем.  И вдруг  при въезде в город большущий современный комплекс со многими отделениями на живописном холме.  Горделивая надпись:  пресвитерианская больница.  Громаду освещает заходящее солнце как какой-то гигантский космический корабль в пустыне.  Глядя на него,  понимаешь,  что в Америке действительно  медицина – одна из главных  ценностей жизни.  Про медицинскую страховку узнаем позже.  Это отдельная тема.

У мотеля,  где мы остановились во дворе собственный бассейн.  Женька с визгом бросается в воду.  Пьем бесплатный утренний кофе в крохотном фойе,  ведем неспешную беседу с хозяином.  Он индус.  В этих краях все дешевые мотели в руках у индусов.  Мотель он взял в аренду на три года.  Работает всей семьей – жена,  сын и сестра жены.  Сами убирают комнаты,  стирают белье,  дежурят в конторке.  Трое детишек крутятся здесь же.  Он уже достаточно накопил,  чтобы бросить работать.  То есть стать боссом:  только вести бухгалтерию.

— Считаю деньги!  – и он радостно потирает руки.  А этот свой нынешний бизнес он  передаст следующей семье из Индии.  Скоро приедет его друг,  которого он обучит гостиничному бизнесу,  как недавно учили его.

Любезная Сью организовала нам встречу с Джином Ортега,  пожилым директором некоммерческой социальной службы.  В 60-х годах он был госслужащим и участвовал в трансформации федеральных социальных служб в некоммерческие агентства вроде его нынешнего Центра домашнего образования взрослых.  Сейчас у него работает более 250 специалистов по всем городам штата.   Половина занята в детских небольших приютах  по 40-70 детей.  По программе Rural Housing Inc.  уже построено 298 квартир для неимущих и инвалидов.

— Как это начиналось?  — спрашиваю я,  чувствуя,  что нашел очень важного свидетеля.

— Сначала была инициативная группа жителей.   Их обучали целый год социальному менеджементу,  бухгалтерии,  фандрайзингу.  Потом передали им бюджетные деньги и часть инфраструктуры (медицинские центры,  специалистов).   Правительству пришлось нанять социальных инженеров и психологов для мобилизации и обучения тысяч активных граждан,  а также и для переподготовки госслужащих,  пожелавших остаться на работе в своих учреждениях,  переведеных  в статус общественных некоммерческих организаций.

— В чем преимущества выполнения социальных программ неправительственными агентствами?  — спрашиваю я.

— В том,  что они ближе к нуждам людей.  Они инициируются снизу,  чутко реагируют на изменяющиеся потребности,  свободней оперируют полученными средствами,  их руководство состоит из самих заинтересованных жителей.

Спасибо,  мистер Ортега.  Кажется,  приоткрылась завеса удивительного американского феномена — соседского сообщества как такового.  Но пора дальше.  Впереди – загадочная  Global Family,  «Всемирная семья»,  скрытая от мира у подножия Красных скал в окрестностях Седоны,  штат Аризона,  религиозная община.  Точный адрес по телефону нам дают только во Флагстафе.  Совсем рядом – чудо света  Гранд Каньон.  Ничего,  доберемся и до тебя,  Каньон.

Сантин,  управляющий хозяйством этой довольно большой общины,  оказался полным,  вертлявым 53-летним бывшим голливудским звукооператором.  Он встретил нас в прохладном огромном бараке,  начиненном современной звукоаппаратурой.

— Отсюда мы будем вещать на весь мир,  — напыщенно произнес он.  – Ой,  какой чудный ребенок,  как ее зовут?  Зения?  Играй,  Зения,  играй,  я очень люблю детей,  перекусите пока,  а я пойду поработаю,  столько работы,  столько работы,  это же огромное хозяйство,  а я один.  Ну,  расслабляйтесь,  дорогие вы мои,  хорошие люди,  я вижу по глазам,  что хорошие.

Вдоль забора – дома,  устроенные одинаково:  общая гостиная,  кухня за выгородкой,  коридор с десятком тесных комнатушек и ванная/туалет в конце.  В одну из таких комнатушек с кроватью и столом,  заваленным хипповыми штучками,  индийскими побрякушками,  музыкальными инструментами  привела нас женщина с длинными гладкими пальцами.  Не трудно догадаться,  что это ее жилье,  откуда на эти дни Сантин ее с мужем просто выселил.

В тот же вечер нам вручили книгу в две с половиной тысячи страниц под названием «Урантия».  Пятое Эпохальное Откровение,  Божественный мировой порядок,  семь сфер,  посланцы Планетарной Администрации.  Урантия вместо Земли,  Небадона – вместо Вселенной.   Михаил вместо Иисуса Христа… Через два дня нам принесли такой  же фолиант на русском языке.

Сантин показывает свое хозяйство.   В зелени орошаемых «арыками» диковинных деревьев – огромные  желтые тыквы,  в аккуратных загонах – чистенькие черные поросята,  козы,  павлины.  Расхаживают коровы,  кони,  куры и страусы.  Здесь же мы впервые видели,  как растет луфа,  эти банные мочалки в темно коричневой твердой кожуре с шуршащими внутри твердыми семечками.  Всем этим хозяйством заведовал поджарый военной выправки человек по имени Кэймон.   Он протянул мне крепкую руку.  Четыре пальца были ампутированы наполовину:

— Вьетнам!  — отмахнулся он на мой вопрос.  А когда я вздрогнул от этого короткого и зловещего слова,  успокоил:

— Это свои,  с самолетов.  Они поливали землю,  леса какой-то химией,  выжигали все живое,  а мы были внизу.  Я – разведчик.  Пальцы,  попавшие в эту жидкость,  сразу начинали гнить …

Глядя на его рабочие ладони,  на которые он безбоязненно сажал крупного тарантула,  переползавшего дорогу («не страшно,  в это время года они без яда! »),   на это любовно отлаженное им хозяйство,  я спросил,  как он здесь оказался.

— Я искал себя после той бессмысленной войны.  Что-то случилось с моей страной.  Мне не было в ней места.  Один мой знакомый рассказал мне о Глобальной семье в Седоне,  дал «Урантию».  Я ее читал несколько лет,  а потом взял и приехал.  И остался.  Теперь я счастлив.

Нас окружали приветливые лица,  нас кормили проросшей пшеницей,  домашней натуральной пищей,  обильной и вкусной.  Телевизор только для просмотра учебных,  образовательных кассет.  Дети учатся все вместе,  сидя вокруг учительницы на полу в большой гостиной.  Занятия интерактивны,  интересны,  напоминают наши детские театральные студии.  В перерывах мальчишки гоняют мяч во дворе на детской площадке.   Нас восхищает эта полная автономия внутри сверхсовременной цивилизации.  Однако,  можно же!

Смущают только какие-то занятия по их библии,  четыре раза в неделю.  Занятия ведет сам «святой  Габриель из Седоны»,  которого мы так и не увидели.  Спрашиваю Марию Тэйсин,  юристку по образованию,   неужели и она,  образованная англичанка,  утверждает здесь в горах Божественный мировой порядок и работает посланцем Планетарной Администрации?  Мария ответила так:

— Жить в миру,  значит плясать под дудку воротил Уолл-стрита,  подмявших под себя хваленую американскую демократию,  скупивших Конгресс и отбирающих у  людей их права.  Мы своим примером показываем людям,  как можно спастись.  И потому я здесь.

Сантин бился на ковре у моих ног:

—  Господи,  дай мне слова,  дай мне правильные слова,  чтобы донести главную мысль!  Оставайтесь,  дорогие мои!  Никаких виз и грин-карт не нужно.  Никто и искать не будет.  Вы же в раю!  – он складывает ладони у подбородка,  закрывает глаза,  сосредотачивается… чтобы и дальше идти кругами,  повторяя тот же набор слащавых слов.

— Да,  почти в раю,  — думал я.  Каким-то шестым чувством мы улавливали опасность.  Нас окружала несвобода,   ощущаемая в мелочах.  Опасность таилась в этих ежедневных семинарах,  куда нас не приглашали… В недомолвках,  в ограничении контактов с внешним миром.   Секта?   А эти обволакивающие речи Сантины?  Было в них что-то паучье,   затягивающее,  подчиняющее.  Мы ощущали скрытую дисциплину,  которой были повязаны члены этой «семьи» — доброжелательные,  тихие,   красивые белые мужчины и женщины.  Вокруг дети,  очень похожие на Сантина.  «Аквариум Концепт» в Красных горах Седоны…

На прощанье люди,  с которыми мы сдружились,  надарили подарков:  прозрачный камешек с окаменелым червячком,   свирель из бамбука с чудным утробным звуком,  детские самодельные ботиночки для малыша,  детское платьице для Женьки,  амулет на счастье.  И два часа песен Вечерней Синей Звезды с ее мужем Ажоном…

Еще семь часов на Запад,  перевал через горы,  где у нас уже в темноте,  как назло,   перегрелся и заглох мотор.  Ночь,  пустыня,  мрачные горы,  подступающие с обеих сторон.  Стоим.  Страшно.  Сзади возникает тяжелый гул и нас настигает громадный трак.  Останавливается,  видя нас,  споткнувшихся  на обочине.  Я хватаюсь за нож.  С высокой ступеньки спрыгивает мускулистый красавец в шортах.  Подходит,  видит дымящийся капот и уходит.  Приходит  с ведром воды:

— Залейте,  ребята.  И через пять минут можете ехать.  Счастливого пути!

 Океан  открылся сразу за перевалом уже на рассвете.  Он огромен,  линия горизонта бесконечна в обе стороны.  Влетаем с первыми солнечными лучами в вожделенный Лос-Анджелес.  Олег Видов и Джоан Борстин в Студио сити – наша конечная цель.  Здесь заканчивается первая и самая напряженная,  полная приключений и открытий часть нашего необычного путешествия.  Здесь мы почти дома,  можно расслабиться.  Объятия,  охи,  ахи,  овсянка на завтрак.

Экскурсия по двухэтажному захламленному дому:  огромный стол,  заваленный бумагами,  книгами,  по стенам полки и шкафы,  забитые кассетами и дисками,  ящики на полу с ними же.  Следы проекта русской мультипликации.  Работа,  вижу,  продолжается.  Пока мы здесь,  я буду помогать рассылать посылки с фильмами во все страны света.  Кот из России по имени Марко Поло на огромном диване желтым вперился взглядом в приезжих.  Колибри неподвижно дрожит над кормушкой за окном.

Мы отсыпаемся в отведенной для гостей комнате.  Наутро Джоан с места в карьер втягивает меня в новый проект.  Отсмотрев поневоле тысячи метров пленки советских мультиков,  неугомонная американка наткнулась не необычное для нее жанр мультипликации — советский политический плакат.  Увлеклась.  И вот,  пожалуйста:  «Советская политическая пропаганда в мультипликации».  Пожалуй,  да,  пропагандой нас не удивишь,  были и шедевры.  Это им в новинку.  Загадочно улыбаясь,  Джоан ставит кассеты,  крутятся знакомые с детства мультики.

— Знакомые,  говоришь?  – переспрашивает она и решительно сажает меня в кресло.

— Расскажи об этих мультиках.  Как они учили тебя жить.  — И включает камеру.

Четыре диска с агитками «Окон Роста»,  «Мистером Твистером»,  антифашистскими лозунгами и с моими сбивчивыми комментариями на темы «два мира — два детства» вскоре разойдутся по всему свету.  Спустя годы буду показывать этот фильм своим американским студентам,  про себя удивляясь моему неожиданному,  случайному в нем появлению…

У Олега я тогда подружился с Юрой Норштейном,  скромным и застенчивым пушистым сказочником с печальными глазами.  Когда-то в Москве я брал у него видеоинтервью по просьбе Джоан.  Теперь он приехал в Лос-Анджелес на лекции,  их ему устроила та же Джоан в UCLA,  и я видел,  как вокруг него толпились студенты,  как с восторгом смотрела на него аудитория,  пока он тихим голосом рассказывал о своих техниках ручной раскадровки и делился мыслями об искусстве и жизни,  и я не знаю,  чем больше он притягивал людей,  своими ли философскими грустными мультиками или своей проникновенной мудростью.  Помню,  он подарил нашей Женьке картинку — Ежика в тумане с трогательной надписью “Женечке от ее друга Юры Норштейна”.   Джоан,  волшебница,  легко соединявшая людей,  стояла за спиной счастливой Женьки и улыбалась,  глядя на нашего ребенка…

В Лос-Анджелесе,  по правде,  уже было не до изучения общинных структур.   Мы ждали малыша.  Ждали,  а где рожать,  еще не знали. Знали, что роды здесь стоят примерно 6-8 тысяч. Их у нас не было. И в этом была проблема.

— Слушай, ты вроде говорил, что у тебя есть  social security?  — вдруг прорезался русский доктор,  приятель Олега.

— Да, еще с первой стажировки в Сандербёрде. Получил такой синий квадратик  с номером в центре. Без права работы. А что, это важно?

— Еще как! Этот номер, он дается на всю жизнь. Ты в системе соцобеспечения США.  Вам прямой путь в этот Департамент. Он так и называется: Департамент социального обеспечения.

Интересный поворот. На всякий случай решили сходить.  Огромный зал,  где молча,  от окошка к окошку перемещались толпы приземистых толстых мексиканок с детьми разных возрастов,  а стены подпирали не очень опрятные темнокожие мужики, показался социальным дном.  Здесь выдают пособия безработным и бездомным.  Ничего нам здесь не светит. Мы не бездомные, мы живем у друзей, мы не нуждаемся,  у нас даже есть машина.  Если бы не  эти  роды…

Отрываем талончик при входе,  следим за номерами на табло.  Споро толпа движется.  Вот и наша очередь к окошку. Что говорить-то?  Увидя вздутый живот Ии,  тетенька расплывается в улыбке. Берет наши паспорта, спрашивает тот самый social security, придирчиво расспрашивает, есть ли нам  где жить,  что есть.  И, даже не взглянув туристскую   визу,  тут же выдает временную карточку MEDICAID и брошюру.  Объясняет:

— Вы можете здесь найти адреса роддомов, где принимают нашу страховку. Она же покрывает расходы на врачей после родов и лекарства,  если понадобятся.

Так просто?!  Хочу объяснить,  что мы не американцы,  у нас туристическая виза.  Может быть,  нужно показать московскую страховку?   Я купил ее перед вылетом у американского посольства, на улице.

— Ничего не надо. Вот вам, — она общается к Ие, — еще карточка на 300 долларов в месяц на продукты.

— Но мы не просили, у нас на роды не хватает,  на еду у нас есть… —   лепечу я.

— Ничего, ничего,  пригодится.  Ваша жена имеет на нее право,  так как у вас здесь сейчас нет никаких доходов.

— Спасибо, God bless America… Неужели все так  просто? Так вот что  значит социальное государство!  Это удивительно — до такой степени  заботиться о бедных и обездоленных. И где?  В стране победившего капитализма!  Налогами снимаются сливки и отдаются вниз, нуждающимся. Главное при этом не плодить лодырей и паразитов. Потому когда к власти приходят республиканцы, они опускают планку налогов. Жиреет бизнес. Приходят демократы, снимают сливки.  Вечный спор об иждивенцах.  Не все так просто. Не зря же говорят, что бедные в США живут лучше, чем те, кто сразу над  ними. Мы вот испытали это на себе.  Клерк в окошке желает счастливых родов:

— Теперь ваш малыш будет американцем. И заберет вас в Америку когда ему исполнится восемнадцать.

Мне не надо в Америку,  мне надо в Лондон!  Как я мог забыть?  Через неделю там встреча со всей командой Народного Фонда.  Лена,  Феликс,  Шомина,  Ольга… Работаем по небольшому гранту,  добытому Еленой Сергеевной,  с британскими жилищниками.  Обмен опытом с Ассоциацией жилищных объединений городка Хаддерсфилд графства Западный Йоркшир неподалеку от Манчестера.  Две встречные поездки,  перевод полезных материалов и написание чего-то вроде книги по материалам британских учебников для социальных инженеров,  вот собственно и весь грант.  Зато мы в Англии,  спасибо Британскому Совету,  средствами которого располагает в Москве КАФ,  Charity Aid Foundation.   Там свои люди,  всегда приветливая Оля Алексеева,  лидер  с железной волей и ясным умом дипломата.

В результате и состоялась трогательная встреча в аэропорту Хитроу — наши хозяева — бойкие старушки  из Манчестера,  мои “неонародники” со Смоленки,  и я из с другого конца света.  Как легко мы вписались в этот так долго зыкрытый для нас мир! … Огляделись,  обнялись,  познакомились и уже  мчимся на комфортабельном автобусе через всю Англию.  Оксфорд,  Бирмингам,  Ноттингам и Шеффилд — перечисляют приветливые старушки.  За окном унылые,  с выбитыми стеклами брошенные заводские корпуса,  свалки ржавого железа.  И это сердце Британии,  правившей морями!  Здесь когда-то неумолчно шумели станки ткацких фабрик.  Теперь эти фабрики в Азии и Китае.  В обратную сторону идут товары и поток эмигрантов из бывших колоний,  создавая зоны бедствия в самой Англии.

— Мы работаем в депрессивных районах,  боремся с безработицей,  наркоманией,  преступностью,  — объясняют Кора Картер,  Хилари Трейси,  Рэйчел Пауэлл – пенсионерки в возрасте наших активисток из Неопалимовки.  Не такие забитые,  правда.  Бывшие работницы бывших фабрик,  они не потерялись в этой жизни.  Одна из них за свою общественную работу получила орден из рук королевы Великобритании.  Вот так,  дорогая Надежда Михайловна!  Доживем ли мы с вами когда-нибудь до такой чести – получить награду за общественную работу из рук Президента?  Или к тому времени он уже станет императором всея Руси?

Станет,  не станет,  не знаю.  Но такого Национального тренинг-центра для соседских общин и некоммерческих организаций нам ни при этом президенте,  ни при императоре не видать,  решили мы,  оказавшись в старинном замке,  прекрасно подогнанным под лекции,  тренинги,  дискуссии,  трапезы и проживание.  Все условия для работы в классах и библиотеке,  все и для отдыха в ландшафтном парке.  Нам показывают красивую книгу в кожаном переплете — годовой отчет Центра с цветными вкладками и фотографиями,  с диаграммами,  таблицами.  По-серьезному сработана книга,  без скидок на самодеятельность и ограниченный бюджет.  Деньги,  кстати,  из госбюджета,   частично от города.  И не на год,  а на постоянной основе.

Да,  многозначительно переглядываемся:  Народный Фонд ведь тоже российский национальный тренинг-центр… Но замок?  Нам объяснили:  почти разрушенный,  замок был подарен его престарелым владельцем.  Восстановлен методом народной стройки.  Должно быть,  комсомольской.

У Лены Кудрявцевой,  как у потомственного архитектора,  загорелись глаза:  а что если таким же методом поднять развалины Дома творчества архитекторов в Суханово под Москвой?   Сделать там Всероссийский тренинг-центр для НКО на паях с Союзом архитекторов поможет Кудрявцев.  Ведь отец Лены ректор Архитектурного Института и секретарь этого Союза.  Мы добываем деньги на грандиозный ремонт-реновацию,  а они нам выделяют немного места для Центра.  Красиво?  За нее,  за мечту эту вечером и выпили.  Выпить не построить.  Но настроение поднялось.

Вот тогда-то это все и случилось.  Лена Кудрявцева,  разливая в рюмки притихшим вокруг стола собратьям,  вдруг произнесла почти ласково:

— Знаете,  Игорь Евгеньевич,  мы вас уже стали забывать!

Так,  значит,  слово держит моя любимица.  Неонародники пошли в атаку?

— Нет,  не в смысле того,  что вы в США,  а мы в Москве.  Даже когда вы в Москве,  когда вы забегали на Смоленку,  все ваши мысли были где-то там,  в газете,  в ваших книгах.  Мы не чувствуем вашего присутствия.

Как будто мое присутствие что-то меняло в нашем положении.  Надо просто доплыть до берега на спасательном плотике,  который бросил нам Фонд Мотта.

Хотя на самом деле они и сами с усами. Кажется, Кирилл прочистил мозги новому руководству Евразии, зашивавшемуся со своими ресурсами центрами на периферии. Они давно томились там от безделья. Так мы получили предложение провести серию тренингов для тренеров с целью перепрофилирования отдельных центров на темы местных сообществ и социального капитала. Тверь, Тюмень и Пермь — три города, где неплохо поработали Нарбекова, Кудрявцева и Феликс. Ну, что ж, молодцы! На то и рассчитано было.

— Мы как-то тут подумали,  — и она обвела взглядом притихших коллег,  — и решили вам сказать:  либо вы руководите нами,  либо …либо мы будем руководить сами.  Без вас.

Вот оно, прощание славянки. Меня отправляют на пенсию под бравурные звуки марша. Сквозь некоторую растерянность ощущалась печальная торжественность момента. На что вы рассчитываете, ребята? Догадываетесь  ли,  что  скоро мы все по одиночке разбредемся по случайным работам?  Они смотрят на меня.  Я смотрю в рюмку и слышу свой голос:

— А,  может,  действительно,  пора?  Вы получили всё: тему, знания и навыки, работу и общественное признание, некоторые — даже вдохновение. Дальше хотите сами?  Пожалуйста. Наверное, вы правы: я выдохся, я больше не верю в светлое будущее.

А про себя подумал: и стар, как эти стоптанные тапки. Дальше опять один, сколько хватит сил. Наступил момент истины. Кудрявцева протянула осторожно, как холодную воду щупала:

— Н-нет,  зачем же так сразу?  Ну… мы не готовы.

Я тоже. Но внутри очевидно и у них и у меня смутно ощущалось подобие душевного смятения, на место прежнего энтузиазма и взгляда, устремленного в будущее, постепенно выползало разочарование обманутых надежд. Да, в том есть моя вина. Я их собрал, я их воодушевлял идеей всеобщего братства дворов и подъездов, легкими победами над остатками советской психологии иждивенчества и пофигизма. Путь оказался коротким. И привел он, если не в тупик, то на запасной путь, где, как известно, у нас, у советских, стоит бронепоезд.  Куда дальше, я не знал. Возможно, что-то чувствуют, что-то знают они, молодые?

— Ладно, не будем торопиться. Может быть, еще продержимся какое-то время. А там, глядишь, и новая волна вынесет нас на столбовую.  Но помните, сейчас главное не растерять то, что наработали. Наш опыт адаптации к российской действительности ценностей и навыков, в которые мы верим.  Надеюсь, все еще верим. Собирайте крупицы, тащите домой все, что может пригодиться, и пишите, пишите свои наблюдения, мысли, статьи, брошюры, книги.  Книги для тех, кто придет после нас.

    Через три дня я улетел обратно в Лос-Анджелес,  так как по голосу в телефонной трубке понял:  пора.  Наутро несся со включенными фарами и сиреной по 405-му хайвэю в Беверли Хиллс,  где в частном еврейском роддоме в воду,  так же как Женька в Москве,  вышел в этот мир Ванька.  Я стоял рядом и объяснял растерянным медсестрам,  что делать.  Здесь роды в воду видели впервые.  Женька,  увидев новорожденного,  воскликнула:

— Мой братец Иванушка!

Так и назвали.  Произошло это торжественное событие 1 ноября 2000 года.  А через месяц его крестили в русской православной церкви на улице Фаунтэйн.  Среди горящих свечей и в дурмане ладана окунул Ваньку батюшка в купель,  прочел молитву.  По бокам стояли крестные:  Олег Видов и Ира Макарова. 

Вот спрашиваю себя:  зачем я,  атеист и безбожник,  повязал ребенка православием,  и почему именно в этот день и в этот час,  там в церкви,  я без всякой причины вдруг почувствовал слабость,  озноб и жар и,  едва добравшись до кровати,  свалился на полмесяца в жесточайшем гриппе с температурой за сорок градусов?  Никогда ни раньше,  ни потом в Америке я не болел.  Никак,  вообще не болел.  Так что это было?  А ребенку,  зачатому,  как я думал,  в любви,  родившемуся американцем,  выпадет болеть и страдать.  Почему?  Почему спустя несколько лет рухнет, развалится семья, казавшаяся мне такой необычно счастливой и полноценной? Семья, которой я был бесконечно предан и верен. Беспощадные слова “Я не люблю тебя” будут сказаны с убийственным равнодушием, даже торжеством и убежденностью в своей правоте. Легко и, главное, без всякой мысли о других, без ответственности за теряющего все отца детей ее, за них самих, попавших под жестокую раздачу. “Бог дал — Бог взял” — эту безмятежную улыбку я буду помнить до гробовой доски.
 В департаменте соцзащиты социальная работница,  выдавшая нам страховку,   поздравляла нас и желала новой счастливой жизни в Америке.  Узнав,  что мы скоро возвращаемся в Москву,  она не поверила:

— Куда вы?  Вы же получили MediCal!  Бесплатная медицина и продовольственные карточки.  Живите и радуйтесь!

Через 10 лет, когда выброшенный из дома и из страны,  я окажусь одинокий и безработный в почитаемой мною Америке, я оценю это предложение.  А пока пора собираться.  Готовить машину к дальнему броску,  что-то у нее сцепление вызывает подозрение.  Говорят,  у всех Фордов эта слабость.  Саша,  глядя на наши приготовления отговаривал:

— Зима на носу,  на том побережье уже морозы и снег,  а вы с новорожденным на машине!  Продавайте машину и летите самолетом.

      Нет,  Саша,  у нас маршрут,  назначены встречи,  да и тот, с кем мы начинали наше дело, Дэвид Чавес, ждет в Вашингтоне.  Так что ставим подарок Иры — русскую плетеную корзинку с Ванькой в пеленках на заднее сиденье,  прикрываем цветными платками и игрушками от полицейского глаза и… прощай,  Лос-Анджелес!  Наш путь на Юг,  в Сан-Диего,  по южной дуге вдоль Мексиканского залива через Ель Пасо,  через немецкий городок Форт Стокман с петухом в гербе,  в столицу Техаса Остин.  Опять прямая лента федерального хайвея со съездами в забытые богом уголки провинции,  забота не пропустить бы заправку,  мирные лики рабочей Америки с тракторами,  огромными цехами каких-то заводов,  дешевые мотели,  восходы и закаты в пустыне среди гигантских кактусов.

Вот и Остин,  три дня в гостеприимном доме Алисы Уайт,  сорокалетней энергичной женщины модельной внешности.  Алиса не первая дарит Ваньке игрушки,  но никто так не задаривал его,  как она.   Малыш тонет в своей корзинке под ее подарками.  У нее ни детей,  ни мужа,  но никакой ущербности,  жалоб на жизнь:  она компенсирует одиночество бурной деятельностью в городском совете.  Целыми днями на работе,  знает все и всех,  рассказывает о местной жизни и знакомит с местными активистами.  Обеды,  ужины,  интервью.  Но я,  кажется,  выдохся.  Записей не веду,  аналитика не идет на ум.

      Вот только это яркое впечатление водителя. Здесь пешеходы не боятся машин. Ну, просто не замечают их. Переходят улицу не поворачивая, как нас учили с детства, головы. Сначала налево, потом направо, нет ли машины. А здесь идут себе, будто священные коровы в Индии, уверены, что раз они ступили на проезжую часть, машина остановится. И они останавливаются, вот в чем дело! Скоро Москва, и я еще не раз там вспомню эту беспечность американских пешеходов.

   Карта показывает:  мы въезжаем в Батон Руш,  близко огромное пространство Мексиканского залива.  Короткая остановка,  и дальше.  Несемся по хай-вею,  странно поднятому высоко над землей,  при его изгибе удается понять:  он на сваях.  Потому что под нами бесконечное болото с крокодилами и торчащими из серой жижи обгорелыми верхушками деревьев.  Мрачное зрелище,  как парк ледникового периода.  Вокруг до горизонта простирается безжизненное пространство.  Трудно представить,  сколько в США безлюдных необжитых мест, диких лесистых гор (здесь они называются национальными парками),  каменных пустынь и вот теперь еще, оказывается, и болот.  Кажется,  заселены лишь края этой огромной страны, жизнь бурлит лишь по берегам двух океанов.  А мы здесь,  в сердце той самой Over Fly Америка,  которую плохо знают или вообще не знают сами американцы.

Надо успеть до темноты добраться до Нью-Орлеана, знаменитой страны джаза.  Ия вспоминает историю:  как же,  родина Армстронга,  старый рабовладельческий Юг,  один из старейших городов США.  В Нью-Орлеане нас ждет неизвестная мне  Эйлин, идейная  активистка, пригласившая нас на неделю в свой дом. Она в переписке со всем миром.  Такая индивидуальная народная дипломатия. Жизнь для нее полна смысла и после восьмидесяти. Оказалась очень строгой,  как старая школьная учительница,  одинокой, бездетной, но очень активной.  В своем скрипучем,  деревянном доме времен гражданской войны под огромным раскидистым вязом, посаженном еще в те времена, она устроила нечто вроде пансионата для волонтеров из разных стран.  Мы попали в их число.

Эйлин протестантка.  Она одевается исключительно в магазинах Армии Спасения не потому что бедна,  а потому что ценит вещи,  ездит на старом джипе и подбирает мусор на улицах:

— Это же мой родной город! Он должен быть чистым.

Душа открытая и отзывчивая,  но не простая.  Себя ценит.

Ее молодая приятельница,  активистка местного профсоюза,  дает мне интервью на видео и везет показать достопримечательности своего города.   Конечно,  это Французский квартал,  с его старинным трамваем,  архитектурой колониального стиля и  настоящими газовыми фонарями.  Там всегда шумно и многолюдно,  туристы со всего мира.  Окунаемся в веселый карнавал клоунов,  гимнастов,  уличных оркестров,  вдыхаем запахи французского лукового супа,  любуемся индустриальной мощью великой американской реки Миссисипи.  Огромные океанские суда бесшумно скользят вдоль ее берегов к Мексиканскому заливу,  берег засажен лесом портовых кранов,  промышленная инфраструктура складов и пакгаузов как-то красиво вплетается,  переходит в нарядную набережную.  Кружим по Бурбон-стрит в бурлящей многоязыкой толпе,  беспечной и любознательной,  ведем разговоры о Соле Алинском,  в далеком Чикаго поднимавшим профсоюзы на борьбу с корпорациями.

В кряхтящем от старости доме Эйлин пахнет патриархальным прошлым,  суровой простотой и аскетизмом.  Обед — отварная картошка и куриные окорочка хозяйка готовит сама.  Пока едим,  рассказывает о волонтерах,  о счастье  бескорыстия и силе взаимоподдержки простых людей всего мира.

— Доброта продлевает жизнь. — Многозначительно поднимает палец кверху Эйлин, и ей хочется верить.

Да,   доброта  продлевает жизнь.  Спокойно течет вокруг и обтекает нас река американской жизни,  мы счастливая семья,  впитывающая здоровые соки чужой жизни.  Ничто не меняет человека так сильно,  как собственный благоприобретенный опыт.  Мы удивляемся тысячам мелочей жизни,  в которую окунулись,  и подспудно ощущаем,  что уже никогда не будем прежними.  Завидуем устойчивости,  стабильности и организованности этого общества.

 Казалось,  ничто не предвещало кошмара,  который обрушится на башни близнецы в Нью-Йорке уже скоро,  всего через восемь месяцев после того,  как мы покинем эту страну.  И планам вернуться,  чтобы дописать книгу,  забрать машину,  оставленную у Робин,  уже не суждено будет осуществиться.  Америка станет другой и растревоженный мир тоже.  В довершение случится страшное стихийное бедствие,  и исторический Нью-Орлеан,  Мекка туристов,  будет разрушен и затоплен ураганом Катрина,  самым сильным ураганом за всю историю США.  Похоже,  начиналась полоса катаклизмов,  от которых,  как от судьбы,  уже не увернуться…

В Вашингтоне нас встретил первый снег и Дэвид Чавис на пороге своего нового дома.  Вот уж с кем хотелось  поговорить,  подвести итоги славного проекта,  который  зародился в разговоре,  случившемся десять лет назад в Центре развития местных сообществ Ратгерс университета.  Дэвид уже давно переехал в Вашингтон,  он воспитывает двух сыновей и владеет своей небольшой консалтинговой фирмой.  В ту ночь я ему долго рассказывал обо всех перипетиях “Народного Фонда”,  о том,  что задумывалось и что удалось.  Рассказ получился грустным.

— Тебе не в чем упрекать себя, ты сделал все, что мог.  Ты не можешь отвечать за всю страну.  — Так сказал Дэвид.

Наш верный «Форд-Торус» мы оставили у Джима и Робин Уайтли.  Три тысячи пятьсот тридцать две мили на спидометре – это путь пройденный нами по Америке.  Машина будет ждать меня на следующий год с написанной книгой.  Но произойдет ужасное и непредвиденное — 11 сентября 2000-го года и перевернет весь мир.  Приехать уже не удастся,  машина простоит в лесу,  в деревянном гараже годы,  пока всю обшивку и провода не съедят лесные мыши…

Так завершилось это  полугодовое раскованное и рискованное путешествие по глубинной Америке.  Больше трехсот страниц рукописного текста,  из которых что-то и попадет в эту книгу.  Я полюбил эти необъятные просторы с двумя океанами по бокам,  разнообразие образов свободной жизни,  подчиненную  потребностям людей бюрократию.  Здесь легко реализовать себя,  если ты чего-то стоишь,  и здесь щедро помогают тем,  кто ничего не может.  Великая держава.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *