Календарь статей
Июнь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Дек    
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930  

Рейтинг@Mail.ru

Молодое советское кино:

возвращение к искусству К.: И все-таки какими бы ответственными и глобальными ни были выступления участников всех дискуссий в ПРОКе, все они рано или поздно возвращались к кино, к свежим впечатлениям от фестивальной панорамы советского и мирового искусства. Здесь, в ПРОКе, гости открывали для себя советское кино — и «Комиссара», и фильмы «новой волны», и непривычно даже для нас острую кинопублицистику.

Г.: …И те кассеты, что желающие заказывали в видеотеке. Ведь за эти дни было просмотрено более 15 советских картин! А фильмы, что привезли с собой наши зарубежные гости? Помнишь эту трогательную юную пару из США, которая появилась у нас прямо с аэродрома со своим публицистическим фильмом «Одеяло из лоскутков» о Марше мира? Или «Пять углов» — картина Тони Билла, члена Правления АСКа (American/Soviet Film Initiative), и «Цвет пурпура» Стивена Спилберга…

К.: «Одеяло из лоскутков» я помню очень хорошо еще и потому, что эти ребята потом еще два месяца посыпали из Штатов отчаянные телексы, просили вернуть их картину. А мы не могли ее отыскать. Затерялась где-то, то ли в Интерфесте, то ли на кинорынке. Наконец и слава Богу нашли в собственной фильмотеке (!).

Но вернемся к разговору. Ты хотел сказать, что без всех этих фильмов не было бы и ПРОКа? Конечно, это так. Удивительно, как сработал наш регламент: «Каждый может показать свой фильм. Без цензурных ограничений.» Но главными фильмами в ПРОКе все-таки была ретроспектива молодых. Так называемая советская «новая волна». Естественно, что разговоры о ней, знакомство с ее авторами, их художественными установками и общественными интересами были все время в центре внимания.

С первого дня по расписанию то в Малом зале, то в Белом зале мелькала Аня Кагарлицкая — душа и мотор молодежной комиссии. Она и ее товарищи открывали глаза своим и чужим на никому до сих пор не известное кино молчаливого поколения, на фильмы, годами не

выходившие за пределы учебных просмотровых залов ВГИКа и режиссерских курсов, полуподпольных просмотров в ЦДРИ, ВТО, Доме архитектора. Как хорошо, что мы сумели соединить ПРОК и Молодежную программу фестиваля! Дискуссию вокруг этого явления в нашем кинематографе начал Сергей Соловьев.

Сергей Соловьев: То, что вы в эти дни смотрите, имеет свой уникальный эстетический интерес. Это явление никого не повторяющее, ничего не имитирующее, явление не только эстетическое, но и историческое, сформировавшееся внутри вполне определенной общественной ситуации. В советской критике этот эстетический материк еще не открыт. В области теории нет соответствующего ему пространства. Наша задача сегодня постараться восполнить этот пробел. Собравшиеся здесь авторы, создатели этого неизвестного кино ждут от присутствующих не только мнений об их картинах. Им хочется еще и понять, какое место и значение имеет их творчество в общем развитии художественной и общественной мысли нашего времени. Им нужна некая точка зрения на них извне, которую и должна, собственно, обеспечивать настоящая критика. Может быть здесь, на ПРОКе критика, наконец, проснется. Пора отказаться от крайностей — как от критики ругательной, так и комплементарной. И та и другая только мешают искусству нормально развиваться. Пора перейти наконец к делу, к анализу явления.

Так что организовали мы эту дискуссию не для протокола: мы действительно заинтересованы в живом, честном и серьезном с точки зрения теории, истории и сегодняшнего мирового уровня искусствознания разговоре.

Г.: В тот день вместе с Сережей дискуссию вел известный критик из Западного Берлина, организатор Оберхауаенского фестиваля, составитель шеститомного издания С‚ Эйзенштейна на немецком языке, редактор и переводчик книги А. Тарковского «Запечатленное время» Ганс Иоким Шлегель. Классный, кстати, мужик.

 

Г. И. Шлегепь: Спасибо за возможность быть с вами — старыми и новыми друзьями, за возможность посмотреть ваши фильмы, о которых мы слышали, но не могли их видеть. На наши фестивали раньше привозились официозные картины, полные лозунгов и пожарного пафоса, которые, как правило, вызывали лишь смех в полупустом зале. Приведу пример с Краковским фестивалем, где зрители, издеваясь над этим пафосом, превращали такие просмотры просто в кабаре. Впервые все теперь иначе. В прошлом году, например, показали «Испытателя» Ивана Дыховичного. Всех увлек талантливый автор, который творил правду не только обнаженным сюжетом, но и художественным методом. А в этом году, когда показали «Легко ли быть молодым?» Сиполниека, зал был переполненными. Так что те цензоры, которые задерживали ваши картины индивидуального стиля, сами того не зная, помогли антисоветским силам на Западе дополнительными аргументами. Я очень рад, что это кончилось, что мы, наконец, можем обсуждать лучшие картины. В частности, я хотел бы спросить Сашу Кайдановского: знали ли вы о том, что Тарковский в своей книге упоминает о набросках к фильму по рассказу Л. Толстого‚ «Смерть Ивана Ильича»? Так в чем различие вашего подхода?

Александр Кайдановский, режиссер: Трудно даже сказать, чего только не хотел экранизировать Андрей Арсеньевич: и Томаса Манна, и Булгакова, и Камю, и «Смерть Ивана Ильича». Но я не знал его концепции, так что здесь нет заимствования идей. Мысли, связанные с уходом из жизни, несмотря на то, что меня числят молодым режиссером, ко мне пришли именно сейчас. И я не нашел другого произведения, которое бы настолько точно: выражало мое состояние в это время. Я не вкладывал туда всех идей Толстого, ибо хотел сделать фильм только о смерти, о смерти в чистом виде, так сказать.

Вопрос Кайдановскому: Во многих увиденных здесь картинах просматривается как бы возрождение религиозного мировосприятия, возвращение Бога как нравственной ценности. Чем вызван такой интерес к религии?

А. Кайдановский: Тем, в первую очередь, что мы лишены религиозной образованности. Религия для нашей системы образования как бы не существует. И мы со школьных лет не знаем о ней ничего, кроме того, что это «опиум для народа». Для того чтобы отвергать религию как мировоззрение, надо хотя бы знать, что это такое. Кроме того, культура прошлого и религия неразрывны. Мы так воспитаны, что не знаем ни религии, ни этой культуры, не знаем и собственной истории, хотя русские религиозные философы известны во всем мире. Естественно, что нас это теперь всерьез интересует и волнует. И еще один аспект. Я не знаю, есть ли у нас люди глубоко верующие, но ищущие хоть какую—то вору, безусловно, существуют. Я считаю, что «Сталкер», например, это фильм о поисках веры. Эта тема с разных сторон чрезвычайно, магически нас привлекает. Повторяю, прежде всего, потому, что всю нашу жизнь мы были чисто механически от нее отстранены. Духовность, идущая якобы с Востока, как считают на Западе многие интеллигенты, включает в себя, между прочим, и поиски веры здесь….

Вопрос Кайдановскому: В своей последней картине «Гость» по мотивам рассказа Борхеса «Евангелие от Марка» вы тоже рассматриваете проблемы веры. Но я бы сказал, что в ней проблема переводится как бы в иронический план. Расскажите, пожалуйста.

А. Кайдановский: Эта картина из ряда общих перевернутых идей. По ее сюжету какой-то человек читает в течение всего действия разным нерелигиозным людям Библию. И они, принимая его за Христа, распинают беднягу на кресте. Тут двойная идея. Во-первых, мне кажется, что за поиск веры, как и истины, смельчаком приходится всегда расплачиваться. И, в основном своей жизнью. В этом — одна часть картины. Вторая часть — о силе слова, о разрушающей силе неправильно воспринятого слова. Оно играет большую роль в жизни, обладает такой силой воздействия на умы, что если его даже чуть-чуть неверно истолковать, то его может привести к страшным последствиям.

Вопрос: Хотелось бы услышать от Александра Сокурова что-то о его эстетической концепции и о концепции зрителя, о способах восприятия его фильмов. По—моему, он знает, как надо провоцировать зрительское внимание, программировать восприятие.

Александр Сокуров: Начну с общих вещей. У нас судьба — творить в атеистической среде. И потому нынешний интерес к религиозной тематике совершенно естествен. Я тоже много думаю об этом. Религия сохранила, зафиксировала в конкретных формах мировую культуру. Религия и сегодня — часть культуры, пристанище духа. И было ошибкой совсем выбросить ее за борт. Теперь мы понимаем, что у нас произошло: общество оказалось вытесненным государством, жизнь народного духа — политикой. А там, где довлеют политические императивы, духу тяжело. Ведь духу это сомнения и переживания. И потом, дух опирается на две главные субстанции жизни — мужскую и женскую, у него свои субстанциональные начала, свои ритмы, своя эстетика. Вопросы эстетики и культуры у нас упорно подавлялись политикой, что оказало губительное действие на то и другое. У нас так и нет российской, советской стратегической культурной программы. И пресса и телевидение, и издательства не занимаются эстетическими поисками. Может быть, это дело творческих союзов? В кино, по крайней мере, Союз кинематографистов должен поставить задачу эстетического поиска, поддержать разработку эстетической проблематики. Игровое кино — это область, где режиссер играет с формой, реализуя в ней свои ощущения и чувствования. У документального кино — другая, тоже не менее определенная задача публицистического, может быть, свойства. И это надо тоже понимать и точнее дифференцировать в игровом и неигровом кино эстетические задачи. Пока это не произойдет, никакого духовного результата не будет.

Современный зритель должен чувствовать дифференциацию формы, эстетику и знать, где что искать. Здесь, в России, нас захлестывают и пожирает наше огромное пространство. Художественная энергия утопает в наших пространствах, не достигая сложившихся и хорошо замотивированных культурных очагов, они гаснут без нее, разбросанные по всей стране. Так пропадает возможность культурной дифференциации, усредняются и исчезают особенности и своеобразие этих очагов. Мне кажется, что одна из важных задач нашего творческого Союза, который сейчас увлекся именно социальной, а не эстетической проблематикой, обратить внимание на культурную миссию кинематографа и в этом плане…

Вопрос к Сокурову: Меня потрясают «Скорбное бесчувствие» и «Одинокий голос человека» глубоким проникновением в образный мир Шоу и Платонова, постижением не буквы, а духа этих авторов. Известен так же ваш интерес к Дмитрию Шостаковичу, Андрею Тарковскому. Что означает это обращение к внутреннему миру больших художников? Может быть, это просто попытки творческих портретов, желание воскресить дух этих личностей или же это творческая программа соприкосновения разных видов искусства, сознательное их, так сказать, перекрестное оплодотворение, освоение кинематографом их образного мира? В связи с этим хочется узнать и о вашем отношении к культуре первой половины ХХ века, к литературе «серебряного века» — к русской поэзии Ахматовой, Цветовой, Мандельштама, Хлебникова, Пастернака, к мироискусстничеству… Хотелось бы вам как-то соприкоснуться в своем творчестве с этим пластом русской культуры?

А. Сокуров: Внимание к названным личностям объясняется только тем, что меня интересует свободный человек. Эти великие люди — свободные люди. Мир раба не интересен для меня. Что касается культуры начала века, то «Скорбное бесчувствие» само по себе является как бы бенефисом модерна как стиля, Как стиля жизни, стиля исторического, архитектурного, эстетического. Сам кинематограф, зачатый в условиях и в атмосфере модерна, несет в себе все издержки и всю проблематику модерна как культурного стиля и образа. Если бы кинематограф был рожден, скажем, в эпоху классицизма, он, конечно, был бы совершенно другим, Я, например, предпочел бы, чтобы кинематограф родился не в Европе, а, скажем, в Китае или Японии, где культурная традиция куда более целостная, где в культурной традиции нет, купюр, где налицо единое историко-философское содержание. Что касается моих поэтических пристрастий, то все они в поэзии Тютчева. Ничего торжественней, ближе существу моему в поэзии нет.

Вопрос: Меня интересует экспрессионизм Тарковского, его нравственно-религиозные искания. Хотелось также узнать об исламской культуре, с воздействии ислама на советскую культуру и искусство.

Главное, что витает сегодня в этом зале, это дух Тарковского. Это дух подлинно эстетического отношения к художественному образу, который не может быть вытеснен из искусства сколь угодно важными национальными, социальными, политическими, социологическими понятиями. Потому, кстати сказать, выделяя основную черту того, что совершается сегодня в кино искусстве и кинокритике, мы предложили нашей ретроспективе название «Молодое советское кино: возвращение к искусству».

Трудно было нам делать кино потому, что и критиков, и художников пытались провести и проводили по другому ведомству, ведомству пропаганды и просвещения. Тысячу раз прав Сокуров: пока мы будем в плену социальных, производственных, социологических понятий, ничего не сдвинется с места.

Что же касается Андрея Тарковского, то колоссальный наш долг перед ним перейти от запоздалого поросячьего восторга к серьезному разговору о его искусстве. Нельзя на уровне визга разговаривать. Тем более что сам Тарковский оставил нам сверхсерьезное теоретическое наследие.

И ещё: то, что наш разговор сегодня то и дело касается религии и временами смахивает на диспут в духовной семинарии, объясняется тем, что слишком долго вульгарный атеизм заслонял от нас культурное значение религии в нашей жизни. Что касается вопроса ислама в СССР, то, может быть, Бако Садыков ответит нашему французскому коллеге.

Б.Садыков, режиссер: Мало утешительного скажу я. Ислам в Средней Азии выкорчевывался с 30-х годов. Тогда были разрушены уникальные горные мечети, до которых в прошлые века враг не добрался. Многие из них были превращены в склады и загоны для скота. С тех пор изменились методы, но не изменилось отношение к исламу… В результате мы, новое поколение, даже в университетах не познаем своей культуры, не познаем своей истории. Думаю, что кино может и должно сделать очень много в восстановлении культурной экологии нации. Это, может быть, важнейшая задача моего поколения.

Л. Цымбап. режиссер: Думаю, что спор о том, что первично: форма или содержание в киноискусстве бессмыслен, если в этом споре нет предмета, то есть самого фильма. Поэтому я хочу в качестве предмета взять конкретные фильмы Дыховичного и спросить их автора об истоках его эстетической концепции. Именно его, потому что в его произведениях эстетический, то есть формотворческий, элемент очень силен. Итак, что в основе вашего художественного поиска?

Иван Дыховичный, режиссер: Наше кино долгое время было разговорным, построенным на словесной драматургии. Я же пытаюсь говорить на языке кино, этого особого искусства жизнеподобных образов. Кино своей чувственной сутью намного сильнее, чем все привыкли себе представлять. Только надо до этой сути добраться. Здесь много достижений и в прошлом. Например, для меня самое лучшее в Тарковском не в философской концепции мира, а в сфере его художнических чувствований, тонкость и

глубина которых иными, чем кино, средствами непередаваемы.

Михаил Гуревич, критик: Хотя режиссер имеет право отказываться говорить на искусствоведческом жаргоне, исключительно сосредотачиваясь на чувственной сфере, я рискну спросить Ивана Дыховичного: вы ведь берете тоже не случайно такую сложную по фактуре литературу, например, прозу Платонова. У этого писателя вся содержательность, все своеобразие содержания держится именно на энергии стиля, на философии его языка. Ставите ли вы перед собой вопрос, как кинематографу обходиться с такой специфической литературной основой, с ее стилевой определенностью, которая дает читателю порой больше, чем сюжетная драматургия? Мне кажется, например, что при всех достижениях вашего фильма по бабелевскому рассказу (имеется в виду фильм «Элиа Исаакович и Маргарита Прокопьевна».——Авт.)как раз вот этих основных черт художественного мира Бабеля в нем нет. От литературных приемов, вывертов, акцентов, словесного аромата вы отталкивались меньше, чем от всего остального… Может ли кинематограф что-то черпать из соседней культурной сферы, что-то брать из более старого искусства, из его наиболее совершенных и сложных образцов, создавших эстетику и мироощущение ХХ века, как ему с этим быть?…

И. Дыховичный: Попытка перевести литературу на киноязык всегда порождает недовольных. Такова цена поиска адекватного образа в языке другого искусства. И все же единственная возможность избежать плоского иллюстрирования литературы – это найти тот образный ряд, который выражает

суть литературного произведения, а не фабулу, скажем, рассказа Бабеля о еврее и проститутке. И язык, и мир, который вы видите на экране, отходят от описанного писателем была, от буквы и деталей рассказа. Главное для меня как для режиссера было передать мое понимание рассказа: это люди лишенные самой возможности существовать.

С. Соловьев: Одно из фундаментальных положений Тарковского — концепция природы кинематографического образа. Об этой природе мы, как я понимаю, на конец и заговорили. Скажу о себе. Я люблю фильмы И. Дыховичного, А. Кайдановского и всегда поддерживал их. Но сегодня я уже замечаю в них литературно-философско-религиозное жеманство, которое, на мой взгляд, не отвечает волшебной моцартианской природе кинематографического образа. Это замечание относится и к той эстетической платформе, о которой говорил Сокуров. Думаю, что в молодом кино, заключено диалектическое противоречие момента: его появление необходимо, но оно чревато сопротивлением исконно демократической природы кинематографа как площадного балаганного зрелища, целиком опирающегося на прелесть саморазвития всем понятного экранного образа. Эта природа кино, мне кажется, трагически теряется новым поколением. И мне потому понравился показанный ленинградцами простой и дурашливый фильм «Санитар-оборотень», за простодушным фабульным комизмом которого тем не менее открывается нежнейшая лиричность изначальной красоты экранного образа.

Андрей Плахов: Мы, советские критики, испытываем пока момент трагического изумления от того, что мы увидели. Для осмысления же увиденного нужен навык критического мышления, нужны серьезные критические силы, чтобы перейти от непосредственных впечатлений к анализу. У нас не блестяще обстоит дело с молодой критикой. Которая должна понять работы молодых изнутри, исходя из породившей их духовной ситуации. Дело в том, что хоть и с большими трудностями, но художники все же ухитрялись создавать кино индивидуального стиля. Несмотря на то что ничего крамольного в их поисках не было, делалось все, чтобы затруднить им дорогу. Те же религиозные идеи никого из самых отчаянных атеистов не испугают, если их рассматривать как метафору более широкого культурного поиска, так необходимого и тогда, и сейчас. Но какой

там поиск… Требовался ширпотреб, оснащенный спущенными сверху идеями, — такова была установка наших руководящих кинематографом кадров… И все-таки были поиски, все-таки хоть в муках, но рождалось другое кино. Природу творчества совсем подавить не удалось. Хуже было с критикой, с осмыслением этих художественных поисков. Ведь критика — вообще деятельность интерпретационная, для нее скидок на «темперамент художника» вообще не делалось, а, наоборот, требовалась идеологическая бдительность. Впервые о новом кино был начат нормальный разговор в августе 1986 года в Риге. Это был трудный разговор обиженных режиссеров и прозревающих критиков. Не умели говорить правду в глаза, не умели общаться. Дальше комплиментов, к примеру, дело не шло. Теперь от восторгов начали переходить к делу. Хочется наконец сказать: рождается и молодая критика… Мое мнение о молодом кино: его основное качество интуитивное нащупывание культурной почвы, которую, как уже не раз говорили, потерял кинематограф в 70-е годы. Молодое кино, надеюсь, выведет наше искусство из тупиков провинциализма.

А. Зепьдович, режиссер: Молодое кино не такое уж молодое, и существует оно уже лет пять—семь. Это — авторы, сформировавшиеся в различных культурных сферах, в разное время и лишь дожидавшиеся своего часа, чтобы высказаться. Время пришло для всех сразу. Например, Дыховичный—это культура 7О-х, это образное мышление 70-х… А сейчас, между прочим, уже вторая половине 80-х. И время бежит быстро Вкусы меняются Задача критики—научиться различать эти микропоколения, отличающиеся своим культурным ликом. Скажем, еще раньше был Тарковский, который давно оказал влияние на наше профессиональное сознание. Надо четче дифференцировать стили и направления и искать их связи, между прочим, не только друг с другом. В теории сегодня недостает анализа межкультурной связи с другими искусствами. Не хотелось бы, чтобы кино оказалось в изоляции, например, от быстро развивающейся прозы или от авангарда в живописи. Мы видели здесь, в ПРОКе. в эти дни музыкальные парады и парады живописи, видели, как ленинградский авангард в живописи отличается от московского. Не говоря уже о более широких стилевых процессах (новые «дикие» в живописи, постмодернизм в литературе) за рубежом. Завидую ленинградскому киноавангарду, который живет в весьма плотной культурной среде. Мы — часть общего культурного процесса, и об этом нельзя забывать.

Людмила Христазова, критик, Болгария: Я впервые в Москве, впервые на МКФ. Нас всех, конечно, интересует перестройка и гласность в СССР, о которых говорят в мире.

Именно поэтому я опасалась, что в разговоре о молодом кино я столкнусь с публицистикой на чисто газетном уровне. Но радостно было увидеть фильмы истинно художественной и истинно русской формы. Это не женское пристрастие к изяществу — это признание высокой духовности самих авторов этих картин. И это доказательство положительного, позитивного потенциала самой перестройки. Я счастлива быть свидетельницей и участницей этих событий.

К.: Вопрос о поколениях в кинопроцессе, поднятый Зельдовичем, продолжали обсуждать на следующей большой дискуссии, которую вел наш энциклопедист, теоретик кино Кирилл Разлогов. Режиссер Савва Кулиш отстаивал целостность и определенность кинематографа молодежи 60-х годов. Другие говорили о стилевом разнообразии, о столь широком диапазоне творческих достижений периода хрущевского ренессанса, что их нельзя подвести под одно определение.

Неделчо Мипев, классик болгарского киновеения, сеьёзный теоретик: Спор о том, есть или нет в истории кино поколения, решается очень просто. Важно определить, выражает ли поколение свою эпоху или нет. Я согласен с Саввой Кулишем, что поколение 60-х было, потому что оно оставило нам в образах то время, осмыслило его… Недаром, когда я приезжал в СССР на закупочную комиссию и отбирал для болгарского проката фильмы Тарковского, Кпимова, Иосепиани, чиновники отговаривали меня:

«Зачем вам брать эти фильмы, они позорят нашу действительность!» Я искренне удивлялся: «Кто вы, коммунисты или дальние родственники русского царя?»

С. Сельянов. режиссер: Возможно, смена поколений в кино существует реально. Но мы ведь об этом не думаем. Просто делаем фильмы, как умеем. И довольно странно для меня лично говорить о лице поколения. Даже теоретически. Правда, в результате этих встреч и дискуссий с теоретиками мы яснее увидели свое место в строю. Но все же каждый из режиссеров—это индивидуальность, и говорит он от себя…

Сергей Бодров, режиссер: Искусство делают не поколения, а личности. Мы очень разные, хотя из одного времени. Прав Соловьев: задача сегодняшнего дня — как работать в условиях демократии? Если раньше кто-то привлекал к себе внимание несогласием, протестом, то теперь… Вот сегодня утром здесь была встреча с замечательным русским историком Львом Гумилевым, который сказал: меня интересует история тех времен, когда было плохо. Потому что врача зовут тогда, когда что-то болит. Многие из нас занимались тем кино, которое не разрешали. Вот сейчас по-настоящему станет ясно, кто есть кто. Кто-то честно снимет кино об Афганистане, кто-то фильмы ужасов, кто-то будет делать коммерческое кино, а кто-то что-то свое, неподдающееся легкой классификации. Каждый из нас стоит перед серьезным испытанием…

Журналист из Голландии: У меня сложилось впечатление, что в этой ретроспективе прекрасных картин есть только один общий знаменатель — возраст их авторов, которым нет 45 лет. И еще тот факт, что эти картины не видели света. С эстетической точки зрения картины столь разные, что, по-моему, это не какой-то цельный культурный феномен, новая волна, например, а скорее суммарный результат политического развития. Может быть, я не прав?

Паола Волкова, кинокритик: Культура и политика неотделимы друг от друга‚ это единый процесс. То, что мы видели в эти дни, ошеломило нас. Что это: результат развития традиций или ростки какого-то нового кинематографа? В этом явлении еще надо разобрать, для этого нужна дистанция времени. Культура всегда результат деятельности личности, а личность находится в перекрестии очень многих явлений.

О.Морозов‚ режиссер: Здесь много говорят о политике и философии. Мало, очень мало говорят о картинах и их авторах. Об их судьбах, о том, как им эти картины дались, кто эти картины видит кроме их педагогов и начальства. Действительно, что обсуждать, если их фильмы никто не видел? В течение двух лет я просил уважаемого мною, авторитетного Виктора Демина посмотреть мои работы. У него не нашлось времени. С тем же приходил к Климову уже не я. За меня, как ни стыдно, просил Анатолий Васильев, на мой взгляд, лучший сегодня режиссер. Результат тот же, Так же мается Виктор Кули, которого, несмотря на его работы, не приняли даже на режиссерские курсы. Уезжает из Москвы Амирханян, потому что ему не дали самостоятельной постановки. Как пробиться к людям, как показать, что ты можешь? Вот вопросы, которые я обращаю к Сергею Соловьеву, к Союзу кинематографистов, Начали большую реорганизацию во ВГИКе — и не довели до конца. Воскликнули: «Молодое кино!»— и отошли в сторону. Чтоб не получилось, как в том анекдоте про хирурга, который разрезал пациента, заглянул внутрь, покачал головой: «Опять не получилось!» и бросил инструменты. Профессор университета штата Миннесота, США: Допустим, перестройка и гласность победят. Кто тогда будет давать средства на фильмы, кто будет решать, какие фильмы делать, какими критериями будет определяться «нужный» или «хороший» фильм? Когда говорится о правде в искусстве, какая правда имеется в виду, то есть с чьей точки зрения, и одна ли она в таком случае? В любом случае кто-то же должен найти средства на фильм, где-то же его должны снимать. Так что будет критерием отбора? Если профессиональный режиссер захочет снять фильм о еврейской эмиграции, каким образом он сможет это сделать? Или о гомосексуалистах — существуют они или нет? Я знаю, у вас немало и других, может быть, более важных для вас проблем. Значит, видимо, надо выработать какие-то демократические механизмы, которые бы позволили подступиться к любым проблемам, снять любой и личностный и проблемно- политический фильм.

Кирилл Разлогов, кинокритик, теоретик, отборщик фильмов для ММКФ: Думаю, что нигде в мире, никакая самая демократичная система отбора идеально не работает. Наш демократизм должен проявиться таким образом: фильмы самовыражения и художественного поиска—во ВГИКе, на режиссерских курсах, в «Дебюте». Дальше в производстве полнометражных картин начинается жесткая конкуренция, борьба за успех у зрителя. Здесь надо проявить прежде всего умение убедить, что твой фильм нужен. И затем—умение профессионально работать, то есть тратить не свои деньги на дело, а не на размышления.

К. Эдер, критик, ФРГ: Ваша программа здесь, в ПРОКе — самая интересная на фестивале. И не только из-за перестроечных настроений, а по причине широты и разнообразия тем и стилей. Уверяю вас, большинство зарубежных критиков были все эти дни здесь, а не в «России». И каждый из нас горит желанием помочь вам, вывести ваши фильмы в свет. Вот на Каннском фестивале специально организовали неделю критиков и там показывали «Письма мертвого человека» К. Лопушанского. Была такая неделя и в Венеции. И я бы очень советовал на следующем Московском фестивале продолжить то, что начато сегодня здесь…

К: Вот видишь, даже такой политкорректный и авторитетный, международно известный кинодеятель как Кирилл, отмечает, что дискуссии в ПРОКе практически превратились в серию научно-практических конференций с серьезными мыслями по стратегическим направлениям развития кино и культуры в целом. Мы изобрели формат коллективного свободного и творческого общения. Без идеологических бойцовских петухов обошлись. И родилось немало важных мыслей, обобщений, оценок текущего момента и предостережений от головокружения. Когда я разбирался со своими записями, стенограммами, я понял, что обязан сохранить эти материалы для будущих исследователей. И вот мы делаем эту книге не только как иллюстрированный альбом веселого праздника свободы на Васильевской 13, но и как систематизированные материалы серьезных творческих дискуссий, которые были невозможны раньше. Я уверен, культурно-теоретическое наследие, оставленное действительно почти всеми лучшими прогрессивными умами, побывавшими здесь, еще привлекут внимание будущих историков кино и культуры в целом. Рукописи не горят…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *